Небо остается...
Шрифт:
— Сегодня в тринадцатый раз переделал статью, и, кажется, наконец получилось то, что хотел.
Костромин был учеником Дмитрия Дмитриевича, еще задолго до войны.
— Мы учим добывать истину, — любил повторять слова Дмитрия Дмитриевича Костромин, — и никакая приблизительная болтовня при этом не годна. Только точность и ясность. Только анализ, сила логики и упорство. Но математику надо быть и интуитивистом, колдуном, видеть истину изнутри, отходить от традиционных методов.
Заведовал кафедрой доктор наук Борщев —
Аспирант Борщева весельчак, с волосами торчком, рыжеватыми бачками, великий доставала Генка Рукасов, дымя папиросой, но не затягиваясь, картавой скороговоркой вечно рассказывал какие-то ухарские истории о своих фронтовых приключениях. При этом в самых, как ему казалось, смешных местах Генка быстрым движением острого языка озорно прикасался к верхней губе, мол: «Ну как? Повеселил я вас?» Любимое выражение Генки: «Это даже обязьяна сообразит!»
Рукасов с готовностью поддакивал во всем Борщеву, бросался исполнять любые поручения шефа, не забывая при этом о себе.
Был и еще один аспирант, Макар Подгорный, малоразговорчивый, угрюмоватый малый с волосатыми руками, тяжелым подбородком и насупленными белесыми бровями; руководитель у него — доцент Наливайченко, — тоже молчун, но знаток своей науки. Его Максим видел очень редко. Воротничок армейской гимнастерки не сходился на короткой загорелой шее Подгорного. В профиль Макар похож на римского гладиатора, какими их изображали на марках и в школьных учебниках, — с прямой линией лба и носа. Чем-то напоминал этот Макар Васильцову комбата Аветисяна.
Однажды Максим был на консультации, которую проводил Подгорный со студентами. Вел он ее спокойно, очень четко, нет-нет да говорил: «А какая конкретная реализация данной формулы?» — и солидно излагал эту реализацию.
С Дорой Максим встретился неожиданно. На Буденновском проспекте, у развалин «черного магазина», вдруг затормозил и остановился трамвай. Из его двери выпрыгнула Дора и, распаленная, стремительно подбежала к Васильцову, задумчиво идущему по тротуару.
— Я вас увидела и попросила водителя… Теперь вы от меня не убежите! — выпалила она.
— Да я и не собираюсь… — ошеломленный этим напором, ответил Максим, с досадой подумав, что он сегодня недостаточно тщательно побрился.
Они пошли к Дону. По всему чувствовалось, что Ростов снял суровую гимнастерку. Исчезли мешки с песком у витрин, смыли со стекол бумажные переплеты, зеленели оставшиеся в живых деревья и совсем молоденькие, недавно высаженные; веселыми, горластыми стайками торопилась куда-то молодежь, а над рынком повис извечный крик:
— Ванель, кому ванель!
Максим и Дора спустились к набережной. Река величаво катила волны, словно радуясь, что наконец-то освободилась от тяжкого груза трупов.
Справа виднелись развалины шиферного
Вероятно, то, что Максим еще заикался, заставляло его говорить мало. Дора же щебетала без умолку, глядя на него темными, влажноватого блеска, глазами, и при этом пушок над полными губами то — смеялся, то дразнил, и Максим старался на него не смотреть.
Голубело небо, редкие оживленные тучки проплывали над Доном, городом, леском Задонья, обещая покой, спеша на запад, чтобы влиться в последние дымы войны.
Дора говорила, что она скучала без него, но верила, что они еще встретятся, а потом затащила Максима к себе домой.
…Дора всегда была окружена поклонниками самых разных возрастов и толков, всегда помнила, что она неотразима, разрешала любоваться собой, но под неусыпным оком Сусанны Семеновны ограничивалась вечеринками в их доме да поцелуями на Пушкинской.
Однако в ней все более вызревала мысль, что Васильцов — это именно то, что ей надо. Вспоминая визиты к нему в госпиталь профессора, Дора решила, что Васильцов определенно станет ученым, возможно, профессором, и незачем ждать, чтобы та лупоглазая кикимора, что смотрела на Максима такими влюбленными глазами, перехватила его. Да и замужество даст право при распределении остаться в Ростове.
Сусанна Семеновна сначала и слышать не хотела о «жалком инвалиде», говорила, что ее дочка может рассчитывать на иную партию, по крайней мере, на замнаркома, но потом, тоже все прикинув, скрепя сердце, сказала:
— Ну, тебе видней…
Роман Денисович, никогда и ни в чем не перечивший жене и дочери, поддакнул:
— Вполне достойный человек, — имея в виду лишь возможное появление у них в гостях старшего лейтенанта.
Дом Спинджаров был полной чашей. Этот старинный особняк, с потолками пятиметровой высоты, забитый старинными вещами, охранялся во время оккупации старшей сестрой Романа Денисовича и был спасен ею от разорения.
На стенах висели ковры, картины, в буфете сверкал хрусталь — все это перекочевало из подвала на свои прежние места и показалось сейчас Васильцову чудом среди ростовских развалин.
Подполковник — в полосатой пижаме, шлепанцах, тщательно выбритый, с глубокими полукружьями под глазами — встретил Максима радушно, как давнего знакомого. Сусанна Семеновна была сдержанной, но вполне корректной, только временами останавливала на нем долгий взгляд.
Максима усадили за стол, начали угощать яствами, каких он в жизни не едал. Здесь были розоватая лососина, нежнейшая ветчина, слезящийся балычок. Васильцов только диву давался — откуда такая благодать?
Дора подняла бокал с искрящимся шампанским и, прикоснувшись к бокалу Максима, так что по всей квартире пошел мелодичный звон, произнесла: