Небо остается...
Шрифт:
…Они пошли на новую набережную, долго глядели на бег Дона от Цимлянского моря к Азовскому. На другом берегу Задонье в зеленом наряде охраняло этот бег. Возвращались они к центру города мимо рынка, и Лиля поразилась обилию привоза с Кавказа, Кубани, Ставрополья, даров самого Дона. Лоснились золотисто-коричневые рыбы, жареными семечками пахли ведра с подсолнечным маслом, желтели тыквы в пол-обхвата, фиолетово поблескивали баклажаны.
И как всегда — шум, многоголосье. Стекольщики резали алмазом, с хрустом
Звенели трамваи, резво пробегая мимо рынка, выбивали пыль из-под шпал.
Лиля купила сыну огромную янтарно-сочную грушу, вымыла ее газированной водой, и Шмелек, уплетая, спросил:
— Мама, можно нам остаться в Ростове навсегда?
Вечером Лиля позвонила домой к Инке. Все эти годы подруги переписывались, и. Лиля знала, что Инка работает в проектной организации, муж ее преподает начерталку в университете и у них четырехлетние девочки-двойняшки. Инка была у нее как-то в Москве, в аспирантском общежитии, и они вместе ходили в Большой театр.
Услышав голос Лили, Инка возликовала и стала звать подругу прийти к ней немедля. Но Лиле не хотелось оставлять маму и Шмелька. Договорилась, что завтра, в воскресенье, прихватив своих ребят, они отправятся на пляж.
…Встретились у паромной переправы. Девчонки так походили друг на друга, что Лиля подивилась:
— Как ты их различаешь?
Инка расхохоталась:
— Открою секрет фирмы… У Софочки на мочке правого уха родинка, а у Беллы глаза немного темнее.
Пораженный Шмелек только хлопал мохнатыми ресницами.
Они выбрали на левом берегу реки место под красным грибком и разделись. На Инке — узкая полоска бюстгальтера и трехцветные трусики. Лиля — в оранжевом купальном костюме.
Припекало солнце, серебрился Дон, поплавками качались на нем бакланы. Проплыла длинная просмоленная баржа с песком, послала берегу тихий шелест волны.
Дети пошли к воде, и Лиля сказала сыну вслед:
— Девочки под твою ответственность.
— Не беспокойся, мама, — солидно заверил Вовка и взял за руку ту, что с родинкой на ухе.
— Рыцарь, — громко рассмеялась Инка, — Ну, как Тарас не-Бульба? — уже понизив голос, спросила она.
— В одной поре, — сдержанно ответила Лиля. Она не жаловалась подруге на свою неудавшуюся семейную жизнь, только однажды вырвалось в письме: «Не ладится у нас, и, думаю, это необратимо».
— А ученые дела?
— Да вот, еду в ГДР защищаться.
— Вах-вах! — всплеснув руками, вскрикнула Инка, и ее добрые голубые глаза посмотрели с нескрываемой гордостью. — Между прочим, твой учитель Васильцов стал доцентом.
Лиля обрадовалась, услышав эту новость: значит, беды Максима Ивановича позади.
— Работает вместе с моим Колышевым, —
Инка, как всегда, знала все обо всех. Словно прочитав недоумение в глазах подруги, пояснила:
— Мой Колышев у него дома бывает… Представляешь, так и не женился. В блуде не замечен, — она расхохоталась неожиданной для нее самой фразе и уже серьезно добавила, словно жалея об этом, — снова живет бобылем.
Инке всегда хотелось, чтобы хорошие люди были удачливы в семейной жизни. В Тиме своем она души не чаяла, пусть он не красавец, но зато исключительно порядочный человек.
— Да, Лиль, твой воздыхатель Вася Петухов в Норильске, женился, у него уже трое петушат…
Она энергично вскочила на ноги.
— Пошли искупаемся! — и натянула резиновую голубую шапочку на коротко стриженные светлые волосы.
Лиля тоже встала. Инка, внимательно оглядев ее, подумала: «Клавдии Евгеньевны порода». У Лили красивые покатые плечи, хорошей формы ноги с полными икрами и маленькой ступней.
— Пошли, подружка, — сказала Лиля и спрятала вьющиеся, аккуратно уложенные волосы под цветную косынку.
Клавдия Евгеньевна отправилась с Вовкой в гости на именины девочки из соседнего дома, и Лиля осталась одна.
В комнату мягко шагнули ранние сумерки. Луч заходящего, солнца скользнул по багрово-фиолетовым хризантемам на столе. В открытую с балкона дверь проникали неясные шумы улицы.
Может быть, найти сейчас в книжке номер телефона Максима Ивановича и позвонить ему:
— Здравствуйте, дорогой учитель! Поздравляю вас…
Зачем? Услышать в ответ вежливую радость в мертвом для нее голосе? Что она ему? Одна из сотен бывших учениц.
Напроситься на визит? Прийти и с порога сказать с наигранной веселостью:
— Без пяти минут кандидат наук горячо приветствует доцента…
Но все это довольно пошло и не для нее. Он начнет расспрашивать ее о семье. Лгать? Выворачивая душу, сказать правду:
— Есть все, кроме счастья, — вызывая ненавистную жалость?
Нарваться на холодок воспитанности:
— Да, да, все это печально…
Или почувствовать такую же отчужденность, как тогда в госпитале? Или — что будет еще больнее — обнаружить у него в доме какую-то женщину, ведь не монах он?
Нет, не будет она звонить и не пойдет к нему.
И все же даже в такой неразделенной любви есть свое счастье, и она не хотела бы, чтобы в ее жизни не было, пусть даже горького, счастья.
Счастливому легко быть добрым, несчастливому трудно не стать злым. Но она не стала злой.