Небо остается...
Шрифт:
— Откуда, дядецки? — спросила та женщина, что шила у стола, оставив свое занятие. У нее живые, густо-янтарные глаза, маленький вздернутый нос на добром лице.
Они ответили.
— О! Россиянки! А я естем полька… Ядвига, — она улыбнулась, высоко открыв десны. — Размовлям трохе по-россыйску… Разумешь?
— Кто из Советского Союза? — громко спросила Надя. Отозвались двое: девушка с нездоровым, желтого цвета лицом сказала, что она из Одессы, а коренастая, темноволосая — что из Смоленской области.
В барак вошла миловидная
— Цуганги, ко мне! — приказала она, и Ядвига подтолкнула Олю:
— Пойдем, то так новичушек называен. А я перекладавач буду… як то — переводчица, тлумачич… Разумейте?
— Я ваша пани блокова Анель Ожаговска, — строго объявила женщина, подозвавшая их. — Здесь вам не курорт… Завтра будете распределены по рабочим командам. Исполнительность, усердие и — никаких жалоб. За нерадивость — карцер, лишение пищи. За саботаж — экзекуция. Каждое утро, в три часа, — поверка, аппель. На сборы, уборку коек пять минут. Вот ваши койки.
Анель указала рукой на ярусы справа и ушла.
Надя забралась на верхнюю нару. Галя вместе с Олей устроились внизу. Вскоре рядом с ними села Ядвига, спустилась Надя.
— Анель только с виду ангел, а сама есте змия жултошкура, пшед ними выслугавце… Ховала в Кракове своего коханка, не знала же он ест партызанем… А главный зверж — ауфзеерка Кифер, надзирательница… Вы тылько слез своих не показывайте, не оправче для них радошчи…
Ядвига рассказала, что в лагере она уже более полугода. Сюда попала после того, как каратели разгромили их партизанский отряд в Староховицких лесах.
— Понадобились им, сволочам, косы мои! — с болью, сказала Галя, все еще не примирившаяся с этой утратой.
— А як же, — ответила Ядвига, — комендант Гротке продает влосы для матрасув — пулмарки за кило. Моя знайкома работает в канцелярии и там виджала паперы… бумаги… Для якыхсь науковых опытов продает нас Гротке по 170 марок за голову…
Они тяжко помолчали. Наконец Ядвига сказала:
— Ну, пора и спать, девочкы. Завтша день с непривычки важки будет… тяжелым…
Оля долго не могла уснуть. Впивались в бок деревянные стружки матраца. Жалили клопы. Тревожил осатанелый, хриплый лай собак. Мимо окон барака, подсвечивая карманными фонариками, гортанно галдя, шастала охрана. Кто-то из женщин вскрикивал во сне. Галя пробормотала: «Мама… мамочка» — и всхлипнула, прижалась к Оле. Душил спертый воздух, вобравший запах параши, прогнившей соломы, пота, нечистого тела. Наконец недолгий сон сморил Олю. Очнулась она от резкого, требовательного крика:
— Аппель! Цельаппель! Аллее раус! (Все выходить!)
Зловеще взвыла сирена. Галю словно ветром сдуло. Оля вскочила, ударившись головой о верхние нары, став босиком на цементный пол, поспешно оделась, прибрала в своем лотке. В это время к ней подбежала Анель и, недовольная тем, как
— Перестелить!
Оля оторопела от неожиданности, обиды и гнева. Но пока перестеливала заново, в дверях появилась грузная женщина с гривой медного отлива волос под черной пилоткой, с тяжелым подбородком. Кожаные перчатки доходили у нее до локтей. «Ауфзеерка Кифер», — мелькнуло в голове у Оли. Китель с трудом сходился на груди надсмотрщицы.
У выхода из барака Кифер преградила Оле путь, закрыв собой дверь, приблизила к Оле прыщеватое лицо. Потом отступила, словно раздумав, пропуская Олю. А когда та шагнула вперед, Кифер с криком: «Антретен! (Строиться!)» — ударила ее хлыстом по плечу.
Оля выбежала на плац. Еще сильнее вчерашнего дул ветер с Балтики. Лучи прожекторов словно жгли стоящую толпу узниц. Моросил холодный дождь. На стене белела какая-то надпись. Оля не знала, что это внушение: «Усердие — путь к свободе».
На аппельплаце их продержали часа четыре, бесконечно проверяя: кто умер, кто заболел, все ли номера в наличии. Словно в насмешку, играл вальсы Штрауса лагерный оркестр.
Ноги у Оли окаменели. Холод поднимался к сердцу, пронизывал его. Казалось, еще немного, и она упадет, но по бокам поддерживали Надя и Галя. Ядвига сзади нет-нет да и шептала:
— Крепитесь, кохане…
Женщина, стоящая впереди Оли, в первом ряду, желая согреться, начала крест-накрест похлопывать себя руками. Кифер подскочила к ней и, ударив в лицо свинцовым кастетом, поранила щеку.
— Ты что, зейшла с розуму? — не выдержала и крикнула Ядвига.
— Будете стоять, пока не посинеете, — прохрипела ауфзеерка, пытаясь разглядеть лицо заступницы, — всех на фарш пошлю, крематорская дохлятина! Мистфи! (Грязные скоты!)
Она по-мужски сплюнула сквозь зубы и, косолапя, отошла.
После аппеля выдали гемюзу — баланду из вареной брюквы, и коротконогая бригадирша-капо погнала их команду по Лагерштрассе на работу.
…Оля видела, как тащили бочку с нечистотами женщины, впряженные в повозку. Две другие, в брезентовых рукавицах, забрасывали трупы из штабелей в кузов машины. Молодой немец в черной форме и очках, врезавшись на велосипеде в толпу женщин, сбил с ног старуху и, весело захохотав, покатил дальше. Проехал по лагерю какой-то важный эсэсовец на мотоцикле, — с волкодавом в коляске.
Команде, в которой были Надя и Оля, выдали на складе широкие тачки и привели на вокзал. С перрона на платформу, труженную влажным темным песком, переброшены доски. Песок надо было вывезти на пустырь, шагов за двести.
Нагрузив тачку, Скворцова начала опускаться по сходням, но у самого перрона тачка вильнула, накренилась, и немного леска просыпалось. Немедленно рядом очутилась высокая молодая ауфзеерка с совиными глазами, хлестнула Олю плетью.
— Нихтснутц! (Ничтожество!)