Небо стоит верности
Шрифт:
По той же тропинке, где прошли пингвины, спускаемся и мы. Рядом шипят рассерженные мамаши и раздуваются, как футбольные мячи, готовые лопнуть от злости.
От самолета уже всем экипажем идем к другому островку с высокими, отвесными скалами: там гнездятся снежные буревестники. На этот раз цель похода отнюдь не познавательная. Говорят, что яйца этих птиц не отличаются от куриных. Мы карабкаемся по камням, а позади всех гремит пустым ведром Михаил Иванович.
В расщелинах скал на гнездах, еще более убогих, чем у пингвинов, замерли, затаились белые с черными клювами птицы. После
Я уничтожен этим взглядом, побежден молчаливой самоотверженностью. Моя рука замирает в воздухе. И я, воровато опустив глаза, поднимаю птицу и беру одно из двух яиц.
Но вечером, когда Евгения Ивановна, буфетчица нашего салона, подает на ужин шипящую глазунью, мы, преодолев угрызения совести, с аппетитом уплетаем ее.
Глава 15. Нехожеными параллелями
Кто не слыхал о Васюках, где великий комбинатор Остап Бендер озадачил доверчивых шахматистов знаменитым ходом е2 - е4? Но речь пойдет о других Васюках - антарктических. Не спешите разворачивать карту - все равно их там не найдете. Только наш бортмеханик Михаил Иванович Чагин каким-то чутьем угадывает их с воздуха.
И вот наша «анюта», пофыркивая мотором и шлепая лыжами по снежным застругам, остановилась у края ледника. Теперь предстоит разыскать оставленное здесь ранее горючее, и Васюки станут нашей временной базой.
Лишь к исходу следующего дня, когда уже выбились из сил и потеряли всякую надежду найти это горючее, обнаруживаем его… под лыжами самолета, на трехметровой глубине! Вот тогда мы окончательно поверили Михаилу Ивановичу, что это и есть Васюки, место, где год назад разгрузился дизель-электроход «Лена». Название родилось в память о героях Ильфа и Петрова, понравилось и вошло в обиход теплое название ледяной пустыни. [101]
На восток и север от Васюков - море. Днем - сине-черное, вечерами - лимонно-желтое. К югу, у конической горы Гаусса, начинается великий Антарктический материк{24}. И Васюки пристроились у подножия невысокого ледника, уходящего голубым куполом к западу. Лед и лед кругом. Под ударами топора он разлетается в мелкую крошку, мы собираем ее, растапливаем на газовой плитке, получая чудесную дистиллированную воду. Она идет у нас на приготовление черного кофе, реже - на чай, а иногда мы пьем ее и сырую, Михаил Иванович утверждает, что за тысячи лет существования ледников даже самые зловредные гриппозные микробы становятся съедобными. Ну как не поверить ему: в Антарктиде он второй раз и чувствует себя здесь не хуже, чем на даче под Москвой.
Мы летаем над шельфовым ледником{25}, покрывая его сетью гравиметрических, магнитных и прочих точек, определяя астропункты для привязки к материковому берегу, каждый день откапываем горючее перед заправкой, кляня на чем свет стоит здешнюю природу, и выполняем тяжкую работу «кухонных мужиков».
И не раз скрашивала наши нелегкие трудовые будни веселая шутка, остроумная выдумка изобретательного Чагина - старейшего бортмеханика,
Однажды - это было в первую экспедицию, - перебирая на складе картошку, Михаил Иванович обнаружил в пустом ящике куколку бабочки-капустницы. Он поместил ее в спичечный коробок с ватой, а коробок - под свет настольной лампы, и все авиаторы стали изо дня в день следить за куколкой. И вот однажды появилась… бабочка! Появилась тогда, когда и следует появиться бабочке под Москвой, - в июне… в разгар стужи, сильнейших штормов и полярной ночи Мирного!
В тот же день Михаил Иванович, окруженный почетным эскортом летчиков, шествовал в столовую.
– Внимание, товарищи! Смотрите!
Бабочка взлетела, сделала круг возле лампочки и села [102] на протянутую руку Чагина. Он бережно спрятал бабочку в коробок и молча удалился, сопровождаемый летчиками.
Что тут поднялось! Бабочка в Антарктиде! Сенсация! Открытие!
Больше всех, конечно, были взволнованы ученые. Они несколько раз осаждали домик летчиков, пытаясь узнать у них секрет появления бабочки. Но те загадочно молчали.
Наконец Чагина вызвал к себе Сомов{26}, начальник экспедиции:
– Не мучь, Михаил Иванович, скажи, откуда бабочка? Биологи прямо-таки сон потеряли. Выкладывай!
Чагин «выкладывает». И долго потом хохочет Мирный.
Или вот еще случай. Незадолго до отхода «Оби» из Мирного ученые вдруг вспомнили, что не успели посетить выходы горных пород Бар-Смит.
Летим на высоте две тысячи метров. Внизу - громада ледника, изрезанного глубокими трещинами, по сторонам - скалы. Это и есть выходы горных пород.
С трудом отыскиваю подходящую площадку и сажаю самолет. Площадка, прямо сказать, незавидная: слева - отвесные скалы, с трех других сторон - пропасть. И наша «анюта» по наклону площадки стоит, заметно накренившись на правое крыло.
Договариваюсь с учеными: на все дела час, при необходимости - срочный сбор по красной ракете…
Проходит час - никто из них не возвращается. Погода начинает заметно ухудшаться. Подул сильный ветер. Под его порывами огромная снежная лавина устремляется в пропасть. У краев обрыва долго еще, как гейзер, курится снег. «Анюта» едва держится на стояночном тормозе. Чтобы не снесло самолет, запускаем двигатель. Вдобавок ко всему исчезла радиосвязь.
– Прошло два часа, - сообщает Кириллов.
– Не пора ли вызывать «науку»? Шторм начинается.
– Давай ракету.
В томительном ожидании проходит еще час. Наконец возвращаются ученые, и мы взлетаем. Летим в сплошном месиве снега. [103]
Появилась радиосвязь. Но утешительного мало. Из Мирного сообщили: ввиду плохой погоды прилет запрещен. То же и у «Оби». А куда деваться?
– Идем в Оазис{27}, - предлагает Чагин.
– Там полоса два километра, в любую погоду сядешь.
Погода и там не лучше. Кроме того, к поселку не подойти: путь преграждает ледник с непроходимыми трещинами. Выход один: сажать самолет на голое ледяное плато, что километрах в двенадцати от станции, и ждать улучшения погоды.