Недостойный
Шрифт:
Я садилась в автобус вместе с другими учениками, живущими по соседству, находила себе место и старалась поспать либо делала уроки. С Ариэль мы встречались у школьных ворот, выкуривали одну сигаретку на двоих и обменивались комплиментами по поводу нашей внешности. Она сообщала мне свои новости, я ей — свои, а затем мы шли в класс. Вот и все.
За пределами школы я проводила время с Колином или с Ариэль, или с ними обоими, или с другими людьми, с которыми в то время нам дружить не полагалось.
Что сказать насчет Колина, не знаю. Не могу припомнить ни единого разговора за все то время,
Гилад
Наш первый день в Париже. Нас привезли из Руасси в нашу новую квартиру на улице Турнон. Моя мама в гостиной, сидит на низком белом диване, обращенном к камину. Все окна открыты. Чувствуется легкий запах краски. На папе светло-коричневый льняной костюм, который он купил в Риме. Голубая рубашка. Его бледно-оранжевый галстук переброшен через спинку белого стула в углу. Мама сидит, раскинув руки. Она такая золотистая, такая загорелая, в платье цвета его галстука.
Я сижу на стуле лицом к отцу. После столь длительного проживания в пустыне отсутствие жужжащего кондиционера оглушает. В комнату проникает уличный шум. Мы все молчим. Я смотрю на мамину щеку. Мама следит за взглядом отца, устремленным в окно. Я уверен, что знаю, о чем они думают.
Это город, где они полюбили друг друга. После стольких лет они сюда вернулись. Прошло все это время. Их брак. Они чувствуют не счастье. Что-то иное. Ощущают некую возможность, быть может, слабую надежду. Но это не имеет ничего общего с любовью. Не имеет отношения к их пребыванию вместе.
Мы — три человека в комнате.
В Сенегал мы переехали, когда мне было десять лет. Отец служил советником в Американском посольстве в Дакаре. Я ходил в школу, где французскому меня научила сенегалка, одна из немногих местных, нанятых в качестве учителей.
Я выучился французскому, потому что был в нее влюблен. Повсюду за ней ходил и верил, что мы поженимся. Всеми способами старался быть рядом с ней и внимательно слушал все, что она говорила. Я никогда не видел подобной женщины. Она говорила на сенегальском французском и учила нас так, как говорила сама.
Она носила пурпурное платье, и от нее пахло чесноком и луком. Мы готовили на ее уроках и распевали сенегальские песни. К концу того года я хорошо говорил по-французски. С мадам Мариамой я ни словом не перемолвился по-английски и плакал в машине, когда уехал домой на лето.
Ее уволили, когда группа родителей пожаловалась, что их дети говорят как местные жители. Наша новая учительница была бледной парижской ледышкой. Я отказался менять свой акцент и ненавидел ее. Она ненавидела меня в ответ.
В то первое лето в Париже я часто вспоминал мадам Мариаму. Мне нравилось говорить по-французски. Я обследовал наш квартал и обнаружил, что тут у меня больше свободы, чем во всех прежних местах, где мы жили. А жили мы в стольких опасных городах, за столькими воротами в обнесенных оградой эмигрантских поселениях, что приезд в Париж воспринимался
Как гласит история, они полюбили друг друга здесь — моя красавица-мама только что закончила колледж. На фотографиях у нее длинные темные волосы и темная кожа. После окончания Беркли она в 1980 году прилетела в Париж и сняла маленькую квартирку. Бродила по городу с тетрадью в кожаном переплете. Мои дедушка и бабушка подарили ей на окончание учебы авиабилет, позволяющий совершить кругосветное путешествие, и какие-то деньги. Париж должен был стать началом в долгой череде приключений.
Есть одна черно-белая мамина фотография. Мама сидит на Новом мосту, наклонив голову. На ней толстый свитер, рукава натянуты на ладони. Мама в джинсах и поношенной армейской куртке.
Эта фотография — одна из немногих вещей, которые я храню. Изучаю, стараясь разобраться в ее жизни до моего отца. Рядом с ней лежит пачка сигарет «Житан», серебряная зажигалка «Зиппо», у ног — кожаная сумка. Великолепная фотография: свет на мамином лице, на ее закрытых глазах, тени, губы слегка приоткрыты, будто она с кем-то разговаривает. Она говорит, что не помнит, кто сделал этот снимок. Я не верю.
Представляю, что она всегда так одевалась — объемный свитер, поношенная куртка. Она курит сигареты, сидит на солнце, мужчины за ней увиваются. Она полна идей — о поездках, будущих картинах, о любви, которую обретет.
Я вижу, как она, бесприютная, гуляет вдоль Сены. Деньги есть, но не слишком много. Она в барах, в кафе. Она предпочитает мужчин, и мужчины ее любят — они во флирте делают ставку скорее на силу, чем на слабость. Она всем улыбается, и все от нее без ума и влюблены в нее. Бармен, мясники, цветочники, продавец сыра, рыбник — все в квартале защищают ее, присматривают за ней, надеясь, что благодаря их покровительству она их не покинет и полюбит в ответ.
Прекрасная Аннабелла Льюмен, двадцати двух лет, курившая французские сигареты и бродившая по городу, так сильно любившая искусство, но так и не посетившая крупнейшие музеи Парижа.
Она ждала, «храня свою девственность», как сама говорит, просиживая все дни на солнце, обедая, читая в приглушенной тишине Квадратного двора, слушая музыкантов. Она сидела на ступеньках и рисовала туристов. Ждала, пока похолодает и станет меньше туристических автобусов. Дождалась прихода зимы и тогда, в один холодный день в конце января, дошла из своей квартиры на Монмартре до огромного внутреннего двора, прошла через блестящую новую стеклянную пирамиду и медленно спустилась в темное чрево Лувра.
История о том, как начался роман моих родителей, — семейная легенда. Я слышал ее тысячи раз. На ужинах в посольстве и на вечеринках с коктейлями. Это часть их публичной жизни, часть саморекламы.
Вот как она звучит…
Мой отец, Майкл Фишер, только что окончивший Йель, магистр в области экономики, находится в Париже на отдыхе перед отлетом в Африку, к своему первому месту работы — в посольстве Соединенных Штатов в Претории. Он отводит взгляд от прюдоновской «Императрицы Жозефины» и видит мою мать, которая медленно идет по галерее.