Шрифт:
I
Отец с дочерью ехали из Бедвайка в Ласпур на пароходе, который останавливался в Гертоне.
По дороге старик Ферроль заболел, Харита вынуждена была отвезти его в Гертонскую благотворительную больницу, а сама поселилась у одинокой старухи-вязальщицы.
— Мы совсем разорились, — рассказывала Харита старухе. — Отец плохой делец, он выдал много векселей; наш дом и оружейную
— Куда же вы едете и зачем?
— Мы ехали в Ласпур, где есть два оружейных завода; отец хотел найти на заводе место.
— Так вы поедете туда, когда ваш отец поправится?
— Не знаю, — вздохнула девушка, — у нас почти нет денег; я ведь тоже трачу на себя, например, на молоко, хлеб и кофе; но один хлеб я есть не могу…
— Быть может, попробовать вам поступить на место или найти работу? — сказала старуха, уставив на Хариту сквозь очки серые маленькие глаза. — У меня много знакомых.
— Ах, бабушка Санстон, я вам буду очень благодарна.
— Не надо благодарить, милая, ведь девушек с такой привлекательной наружностью очень мало на свете.
— Да что вы! — рассмеялась Харита. — Но вы преувеличиваете, и какое значение может иметь наружность, если у меня всего одно платье?
— Вы умная, Харита; вам будет легко устроиться, — сказала Санстон, шмыгнув носом, и ушла, надев черную шляпу с черным пером. Харита отправилась навестить отца и увидела, что Клаус Ферроль в довольно веселом настроении полусидит в кровати, читая газету.
— Через два дня ваш отец сможет уйти, — сказал доктор Харите, когда она встретила его в коридоре, и протянул руку к подбородку девушки, но она так рассеянно издалека своих мыслей взглянула на него, что доктор остыл.
— Ну, вы — недотрога, — сказал он и ушел от ничего не понявшей Хариты в мир стеклянных дверей, источающих запах лекарств.
Возвратись к себе, в крохотную комнату подвала Санстон, Харита уселась, заложила ногу за ногу и стала рассматривать затрепанный том иллюстрированного журнала.
Было тихо. Вошел кот и, подняв хвост, принялся ходить вокруг стула Хариты, мурлыча с полным сознанием важности вещей, сообщаемых им девушке; но она не поняла его.
Тогда кот вспрыгнул к ней на колени и, мурлыча все явственней, нервнее, достиг результата: Харитой овладела тревога. Она сняла кота, встала и вынула из своего сака револьвер.
Вскоре пришла старуха и, пропустив впереди себя рослого мясника в отличном сером костюме, сказала:
— Вам, Харита, удобно будет сейчас поговорить с господином Гайбером; он всеми уважаемый человек, очень солидный и состоятельный, и ему нужна бонна к мальчику.
Гайбер склонил голову набок, ухмыльнулся и развел большие волосатые руки, как будто играя в жмурки.
— Не знаю, какая выйдет из меня бонна, — сказала, краснея от удовольствия,
— О, он очень большой! Громадный! Великан-мальчик! — воскликнул Гайбер, придвигаясь к Харите так, что она отстранилась.
— Не понимаю, — сказала Харита, и сердце ее упало. Приоткрыв дверь, старуха Санстон шепнула Гайберу:
— Мы одни, окна и двери заперты.
Гайбер шагнул и взял Хариту за плечи. Нашарив сзади себя револьвер, который лежал под журналом, Харита толкнула дулом в жилет Гайбера, едва внятно проговорив:
— Взгляните, что у меня в руке.
Мясник вздрогнул; отступая, он держал руки обращенными ладонями к дулу, а когда хлопнул дверью, за стеной раздались его проклятья:
— Вы, старая гадина, должны знать, за что беретесь!
— Я всегда знала, — дребезжал голос Санстон. — А от вас тоже многое зависит, — как и что.
Пока Харита спешно увязывала свои немногочисленные вещи, перебранка окончилась, мясник оставил квартиру, а старуха вошла к девушке и присела.
— Взбалмошный, но хороший человек, — говорила она, считая петли чулка, — сначала, вот так, напугает, а потом просит прощения.
— Прощайте, бабушка Санстон, — сказала Харита, вздевая на руку узел, — я вас не забуду.
— Значит, расстаемся? А жаль; давно не ели у меня свежего мяса, не зажимали рта ладонью; давно не слышала я визга и писка. Убирайся; пусть ты станешь калекой, ослепнешь, пусть волосы твои вырвет под забором бродяга.
— Бабушка, бабушка, сколько вам лет?
— Семьдесят, милочка, семьдесят!
— Как же вы будете умирать, бабушка Санстон?
— Лучше, чем ты, бродяга! — вскричала старуха и, рассвирепев, вытолкала Хариту на улицу.
Девушка, утерев слезы, принудила себя дышать ровнее. Был поздний вечер. Прохожие присматривались к ней и приглашали зайти в пивную. Харита пришла в больницу и попросила служащего передать записку отцу: «Хозяйка прогнала меня, она — сводня, — писала девушка, — пойдем куда-нибудь, сынок, если ты не очень болен, а если не можешь, то напиши, что я должна теперь делать».
— Ничего ты не должна делать, — сказал, явившись через полчаса в вестибюль, старый Ферроль. Он был бледен, лишь слаб, но здоров и уже застегнул поднятый воротник пальто английской булавкой. — Идем, Харита. Дежурный врач отпустил меня. Вот и воздух, вот ночь и мир. Дай мне.
Он отнял у нее узел, и так как других вещей у них не было, Харите идти было легко. Они вышли за город и тронулись по шоссе; редкие огни мелькали в равнине.
— Что же мы будем делать, сынок? — сказала Харита, звавшая отца «сынком». — Ведь нам надо где-нибудь спать, а в особенности тебе, потому что ты еще слабый. Надо бы тебе также поесть.