Неферт
Шрифт:
– Вполне возможно, но только с моей помощью. – Неферт вздрогнула: Миура смотрела на нее в упор, и глаза ее оказались более жуткими, чем голос. Неферт вспомнила, как заглянула через край колодца – перед тем как в него залезть. Таким же холодом повеяло тогда на нее от черной глубины. Но глаза Миуры были страшнее колодезного провала – потому что они смеялись. – Я лишу тебя запаха и звука.
Неферт тихонько вздохнула от страха.
– Ты боишься?
– Нет!
Это тем не менее было правдой: едва ли не все, что исходило от Миуры, на самом деле было черным колодезным провалом. Но и в самый колодец – в день
– Через два исхода твоих песочных часов после полуночи можешь отправляться к беседке. Нахт тебя не услышит.
– Неферт!
– Не-фе-ерт!!
– Неферт!!
Неферт в досаде закусила губу, услышав пронзительно разносившиеся по саду голоса няньки и служанок.
– Неферт, цветочек, где ты? Учитель уже пришел на урок!
– Кажется, тебя зовут? Прощай!
…Уже идя к дому, Неферт вспомнила о том, что так и не спросила Миуру о странном поведении Суб-Арефа.
IX
– Послушай, Нахт, – Неферт спускалась рядом с братом по белой песчаной дорожке, обрывающейся широкими, покрашенными голубой краской деревянными ступенями, нижние из которых уходили в заросшую лотосами воду. Как всегда, когда Нахт был рядом с ней, Неферт казалось, что ее с ног до головы окутывает исходящая от него сила. – А ты когда-нибудь сам видел Царя Царей, сына Амона – да будет он жив, здрав и невредим?
Вопрос этот действительно занимал Неферт, но все же сейчас она задала его с тем, чтобы скрыть смущение. Гуляя с братом, Неферт одинаково опасалась смотреть на беседку над прудом (ведь Нахт мог уловить выражение ее взгляда) и избегать смотреть на нее вообще (ведь это могло показаться Нахту странным)… Через несколько часов у Нахта была назначена в этой беседке тайная встреча. Неферт хотела только одного – чтобы ничто не помешало ей подслушать. Нахт шел рядом с ней – единственный существующий для нее человек, который был ее миром. Не знать чего-либо об этом мире было совершенно невыносимо.
– Видел, конечно.
– А когда?
– Да позавчера.
– Позавчера?
– Ну. Когда мне еще один Орден Льва вручали.
– Ой, Нахт, расскажи, какой он! – Неферт заинтересовалась уже по-настоящему. – Он ведь сияет, как солнце, да?
– Да нет, не особенно. Смазливый такой мальчишка, но уж очень хлипкий. По-моему, они заморили его этими церемониями.
– А он с тобой говорил?
– Говорил.
– А что он тебе сказал, Нахт?
– Да всю ту лабуду, какая в таких случаях говорится. Торжественные речи – как ругань: чем серьезнее повод, тем семиэтажнее.
– Как это – семиэтажнее?
– Башня такая есть в Бабилу, храмовая. Семь этажей в ней. Зиккурат называется.
– Но ты ничего не рассказал о Сыне Солнца!
– Да неинтересно все это, змейка. – Нахт казался чем-то озабоченным и даже – это совсем-совсем с ним не вязалось! – опечаленным. Может быть, его заботила предстоящая встреча? – Какой странный на тебе сегодня наряд.
Перехватив взгляд брата, Неферт скользнула глазами по своей бледнолиловой столе, отягощенной широким предплечьем, золотые нити которого соединяли ряды живой бирюзы и лазурита.
– Это очень старый убор, – Неферт опустилась на дерево мостков вслед за Нахтом. По обыкновению, сразу выдающему тренированного лучника, Нахт стоял, выдвигая
– Это очень старый убор, Нахт, – повторила Неферт негромко. – Ему лет триста.
– А вся бирюза жива.
– Еще бы! Знаешь, как его хранят. Не представляю, что бабка сделала бы со служанками, если б хоть камешек заболел. Я его для тебя надела.
– Странное сочетание: бирюза и лазурит. Никогда такого не видел.
– Нет, ни капельки не странное! Тут ведь особый смысл. Ты знаешь, что лазурит и бирюза – ненастоящие камни?
– Ну, здравствуй! Само собой – бирюза и лазурит бывают поддельными, как и все прочее. Но поддельная-то бирюза как раз никогда не умирает.
– Ты ничего не понял! Настоящие лазурит и бирюза все равно не настоящие!
– Змейка, болтаешь глупости.
– Ничего подобного! Послушай Нахт! Бирюза и лазурит – это день и ночь лемурийского неба. Ты слышал о Праматери Царств?
– Что-то слышал, когда был мальчишкой, – Нахт провел по лбу наружной стороной ладони. – Земля магов, которая погибла?
– Да! Только они знали, что погибнут! Потому что всемогущий всегда знает срок смерти. И еще они знали, что весь мир изменится. И они сделали камни, чтобы оставить память о цвете своего неба!
– Откуда ты знаешь такие сказки, змейка? – голос Нахта прозвучал приглушенно.
– Это не сказки! Мне об этом рассказывала… – Неферт в испуге поднесла ладонь к груди: имя Миуры все-таки не успело слететь с ее языка. – Мне рассказывала нянька Хапшесут.
– Что же, кроме сказок, может рассказывать нянька? – Нахт вздохнул с облегчением.
Некоторое время они молча сидели рядом, глядя, как над уходящими в воду ступенями смыкается трепещущая вечерняя вода.
– Сегодня все похоже на сон, – тихо прошептала Неферт. – Рыбки плывут, как тени, и лотосы такие печальные.
– Змейка, не говори мне о снах и тенях.
Неферт обернулась: Нахт по-прежнему касался ладонью середины лба – и в этом жесте была мука.
– Эта тень сгущалась во сне, – почти беззвучно произнес он. – Я не могу вспомнить…
– Нахт!
Нахт отвел руку от лица и взглянул на сестру: невеселая усмешка тронула его губы.
– Воспоминание уплывает, как тени рыб, – заговорил он. – Откуда я знаю, что тебя, маленькая змейка, не могут испугать мои слова?
– Это правда, Нахт!
– Тогда попробуем вместе открыть этот маленький ларец черного агата. Ты знаешь, что в пятнадцать лет я чуть не умер от лихорадки?
– Нет, мне об этом никогда не говорили.
– Ну правильно, с какой стати. Это было так давно, что мне кажется – не со мной… Яснее всего я помню это смешанное с жутью удивление: разлитый в теле свинец, который мне – поднимавшему любую ношу – не по силам было поднять. Я пытаюсь поднять руку – мою руку, останавливающую на скаку лошадь – и мне это не всегда удается, потому что пальцы налиты этим свинцом… Рука падает на полпути – и мне страшно. Змейка, ты не можешь понять, как страшно мужчине ощущать бессилие… Раны на войне совсем другое, чем болезнь… Я никогда не болел, ни до, ни после… Лица появлялись, склонялись надо мной и исчезали… Приходили ночи – и я оставался наедине с ужасом бессилия. Огонь плавал в светильнике… Стены комнаты поглощала темнота… И тогда ко мне стала приходить Она.