Неформат
Шрифт:
Как для всякого ешиботника, гематрия для Умницы нечто очевидное и само собой разумеющееся.
С трудом вспомнив очередность букв, я написал справа ивритский алфавит, а слева — цифры. Получилось 9+100+60+5. Итого — 174. Значит, номерок телефона — 1741982.
Я позвонил, услышал энергичное хамское мужское «Лёо-о-о» и с нескрываемой надеждой попросил к телефону Светлану. В ответ был назван «козлом» и послан к русскому варианту Азазеля. Увы. Избавиться от козла не получилось. Я испытал разочарование троечника, честно зубрившего, но все равно получившего «неуд».
В утешение мне была ниспослана ангелица. Земная
Я набрал номер. Ответил хриплый подростковый голос. Я затосковал, прося у подростка и судьбы Светлану.
— Мутант, ты? — спросил подросток. — А я — Светик. А ты супер — быстро вкликался. Фима говорил, что ты тормоз. Ну, Фиме с его мозгами — все тормоза. Где желаешь обнюхацца?
Было похоже, что связистка уже обнюхалась. Впрочем, последний троллейбус не выбирают. Я понял, что до вечера с Санькой уже не расстаться, да и гимназистке хорошо бы прочухаться:
— Где — сама скажи. Но не раньше десяти.
— Ахха, — придохнула она, прикидывая. — Сразу приезжесть выпирает, что тождественно место. Ну, пусть под Кремлевской стеной, для концепта. Чтоб тебе топографически не мучицца. Значт, забили. В десять, в Александровском садике, по центру где-нить. Ты какой? Можешь прийти в чем-нидь?
— Я приду, — пообещал я злорадно. — Я буду весь из себя такой неприметный, но в кипе и с пейсами.
— Кайфы, неформат! — сказала гимназистка. — Чиста спецназ. Вродь фсё. До встре!
7. У Кремлевской стены
Двум звонившим «солнышкам» Санька честно рассказал, что сидит в ресторане с неожиданно нагрянувшим старым другом, поэтому ночевать не придет, это надолго. А третьему «солнышку» пообещал быть через полчаса.
Еще по порции блинов с икрой и счет, — скомандовал он в пустоту.
Накачанный лысый официант с тараканами вместо глаз возник тут же и интимно уточнил:
— Блинчики? С икорочкой? Сделаем!
Мне показалось, что он в конце проглотил «нема базару».
— Вот, Боренька, представляешь, если бы такое место да лет пятнадцать назад! Так? — Санька ткнул пальцем в два крана с пивом, темным и светлым, подведенных прямо к столу, правда снабженных счетчиком.
Мы налили по последней. В моей загорелой руке белел стакан светлого пива, в Санькином белом кулаке был зажат стакан с темным.
— Пятнадцать
— А сейчас это называется просто дружбой, — констатировал Санька. — И это правильно. Так?
Санька порывался подбросить меня в нужное место, но я не сознался, что оно у меня есть. А, прикрывшись ностальгией, объяснил, что буду бродить по улицам до ночи. Санька пожал плечами и уехал греться под солнышком, предупредив, чтобы я «не очень-то выеживался, особенно у метро, здесь это тебе не там».
Я шел в нужном направлении по плохо освещенным улицам и вроде бы ни о чем не думал. Но наверное, все-таки, думал. Во всяком случае, почему-то внимательно присматривался к собакам, а значит не ждал от будущего ничего хорошего.
Cвора рослых лобастых собак разлеглась на газоне в скверике. У них были умные оценивающие взгляды неручных животных. Даже думать не хотелось, чем они промышляют и питаются.
Странно, Ёлка обещала, что сука выживет, а все только ухудшается. Впрочем, я пока жив. Нашел старого знакомого, который мне рад. Сумел установить связь с резидентом. Осталось еще немного денег. Все не так плохо, как могло бы быть. А кончатся деньги, тогда что? Просить милостыню?
Нищие в Москве, как нарочно, оказались собаколюбивыми. Они, впрочем, во всем мире теперь такие — наличие собачки пробивает людей на жалость. Но как раз собаки у московских нищих заметно крупнее, чем везде. Видать, многоцелевые. Я как раз проходил мимо вялого нищего с огромной вялой псиной. Рядом к корзинке копошились щенки. На табличке было написано: «Подайте собачкам на лечение». Нет уж, я буду просить собачкам на пиво. В этом городе меня поймут.
Да и при переходе дороги москвички среднего возраста пугливо жались у ног, сзади, как собачонки (ну конечно!), пересекая проезжую часть вместе со мной. Здоровый рефлекс выживания.
В этом собачьем настроении я добрел до центра. Оставалось немного времени, и мне захотелось пройти через главный ново-русский торговый центр, взглянуть на подземные сокровища сгоревшего Манежа, раз все равно по пути. И как всегда в таких местах сразу потерялся в витринно-вещевом разнообразии, быстро примелькалось пестрое окружение, слилось в одну сплошную курочку Рябу, несущую золотые яйца. Одинаково устроенные во всех уголках мира пространства, даже словно связанные друг с другом невидимыми узами одних и тех же брендов. Я легко представил, что иду по иерусалимскому моллу, словно пару месяцев тут не был, и кое-что изменилось…
Без пяти десять я надел кипу с длинными завитыми пейсами и вышел в Александровский сад, в ночь, в холод и гогот. На тусклой аллее осуществлял фэйс-контроль редких прохожих пьяный в агрессивную усмерть страж. Глядя в спешно удалявшуюся спину, он качался и орал в мобильник:
— Вепырь, слышь! Во педрила бежит! Свитыр у него цывытной! Слышь! Вепырь, ща я его замочу!.. — Его взгляд зацепился за меня:- Ёб, Вепырь, тут еще один в тюбетейке… И в двух кудырях. О, блллля, одни пидоры кругом…
Ничто так не укрощает, как чужие документы в бывшей родной стране. Попасть к своим здешним коллегам из-за банальной драки — на это даже Умница не счел бы меня способным. Но милицией здесь и не пахло. Вот только справа тянулся и исчезал в темноте длинный зрительный ряд скамеек, плотно обсаженных орками. Порвут.