Неформат
Шрифт:
сообразил, что здесь, в Москве, в уюте своей квартиры и в обычной, а не горнолыжной одежде,
она оказалась ещё красивее, чем там, на турбазе Чегета.
Она вручила ему двумя руками поднос, как будто подносила хлеб-соль заморскому гостю,
и, шутливо развернув его вокруг собственной оси, подтолкнула в сторону гостиной. Там
действительно стоял самовар, правда электрический, и на его конфорке кокетливо угнездился
заварной фарфоровый чайник из сервиза «Мадонны»,
какой-то европейский флёр. И свет люстры в прихожей, и запах ванили на кухне, и этот самовар в
окружении красивого сервиза и мельхиоровых ложечек – всё это постоянно наводило его на
мысль, что он нежданно-негаданно попал на какой-то праздник, где ему рады и где его ждали.
– Руки мыть в ванной, и сюда со скоростью эха, – шутливо скомандовала Ляля. – Правда,
не чета тебе, я не знаю скорости эха, но подозреваю, что это очень быстро.
Он усмехнулся и, по-прежнему переживая это безотчётное чувство праздника,
действительно едва не вприпрыжку помчался в ванную.
Когда он снова вошёл в гостиную, она уже налила ему крепкий, с оранжевым оттенком чай
в нарядную чашку и красиво, в полукруг, выложила на тарелку перед ним три ватрушки.
– Пробуйте, Дровосек, эта выпечка лучше, чем в сказках Перро – знакомая моей матушки
долго в Румынии в посольстве жила и поделилась специальным рецептом. Это не просто
вульгарная русская ватрушка, а «плачинда ку брынза». Только «брынза» по-румынски – любой
сыр, в том числе и творог, а не та солонятина, которую здесь в магазинах продают. А это вот, по
аналогии, «плачинда ку мере», то бишь ватрушка с яблоками. Ну, а это в Европе называется
выпечка по-датски – с вишнёвым вареньем.
Савченко, по-прежнему ощущая себя заморским гостем у царя Салтана, прервал её
кулинарный экскурс вопросом:
– Дровосеки, будучи из самых низов общества, цепенеют в присутствии Красных Шапочек
с их неземными манерами. Посему неловкий вопрос: вот, например, эту датскую выпечку
полагается резать ножом или уместно откусывать от неё?
– Помню, помню твои экзерсисы с двумя вилками и одной сосиской, – рассмеялась Ляля. –
Не усложняй. Москва – город купеческий. Картину «Чаепитие в Мытищах» помнишь? Где ты там
видел, чтобы ножом орудовали? Ешь так! – И она сама беззаботно махнула в воздухе ватрушкой.
Ватрушки, крепкий чай с лимоном, красивый сервиз – Савченко никак не мог отделаться от
ощущения, что он попал на съёмки какого-то фильма, где ему нежданно-негаданно досталась
роль главного героя. Под ярким светом люстры, как будто под кинопрожектором, он вдруг
почувствовал себя на своём месте. Он даже
хрущёвские квартиры-«трёшки» с планировкой, саркастически называемой в Изотовке «штаны»,
органично вела себя за столом. Савченко мимолётно вспомнил, как перед приходом сюда, в
мёрзлом троллейбусе беспокоился о том, чтобы не накрошить ненароком на скатерть или не
поперхнуться чаем, и теперь эти опасения вызвали у него усмешку.
– Егерь, ты явно вспомнил что-то смешное. – Ляля смотрела ему в глаза через стол долгим,
проникающим взглядом. – Ну-ка, делись секретом! Как говорят англичане, даю пенс за то, чтобы
узнать, что у тебя на уме!
– Да ничего особенного, просто вспомнил, как продавщица цветов допытывалась, как
выглядит моя девушка.
– А, значит, я уже твоя девушка?
Ляля ещё пронзительнее впилась в него взором поверх чайной чашки.
Он почувствовал, что сморозил бестактность, и по загривку его пробежал холодок
катастрофы.
– Нет-нет, что ты, я ничего подобного не говорил… – забормотал он, и вдруг действительно
чуть не подавился глотком чая, который торопливо отхлебнул, стараясь скрыть неловкость. –
Просто, знаешь, она, эта цветочница, сказала, что такой букет покупают только для очень
неординарной девушки.
– Прям-таки неординарной! – заметила Ляля иронически. – Егерь, ты не научился врать как
следует. По крайней мере, убедительно врать женщине, тем более с филологическим
образованием. Где это видано, чтобы московские цветочницы употребляли слово
«неординарно»?!
Она шутливо прикоснулась к его ладони ватрушкой, и он расслабился, почувствовав, что
сказанная вскользь фраза не задела её. А может, даже наоборот, заинтриговала?
– Знаю я, о чём думают всякие-разные эти цветочницы! Ни о чём хорошем, можешь мне
поверить. Нет существа любопытнее, ревнивее и коварнее женщины. Ты разве этого не знаешь?
Помнишь, как у Александра Сергеевича – а уж он был знаток женщин – метко сказано: «Ум у бабы
догадлив, на всякие хитрости повадлив».
Вадим зачарованно смотрел на неё, и ему по-прежнему казалось, что он на приливе
вдохновения и энергии играет какую-то ключевую сцену в фильме. Он даже машинально взглянул
в угол, где стоял торшер, как будто ожидал увидеть там камеру.
– Ладно, признаюсь, «неординарная» – это, конечно, моя формулировка.
– И это всё, что ты можешь обо мне сказать?! – воскликнула Ляля с иронической обидой. –