Неформат
Шрифт:
костра наверняка слетаются, словно таёжные комары, потенциальные кандидаты на её первый
сексуальный опыт. Разрыв между Эллочкой и романтиком гор поначалу сбил Лялю с толку, но она
тут же сориентировалась, тем более что Эллочка по телефону говорила об этом без ожесточения и
даже несколько шутливо. Ляля сразу удачно сымпровизировала – осведомилась, где встречаются
любители самодеятельной песни, они же альпинисты, уточнив, что, мол, её парень, с которым она
познакомилась
наличию у Ляльки парня, тем более из МГИМО, легко выдала номер телефона своего отвергнутого
ухажёра и стала исподволь выяснять, нет ли у Лялькиного парня друзей, явно прицеливаясь на
новые отношения. Потребовалась некоторая изворотливость, чтобы выкрутиться из разговора, не
вдаваясь в конкретику, но главное было достигнуто – в руках была ниточка, ведущая в лабиринт
минотавра, в закоулках которого наверняка отыщется её первый мужчина. Единственное, что
смущало во всех этих хлопотах: они как-то явственно напоминали ей предэкзаменационную
горячку. Ляля с неудовольствием отметила про себя, что, вопреки ожиданиям, взрослость не
освободила её от хлопот, как этого хотелось, а, напротив, усугубила их масштаб и значимость;
неправильные английские глаголы и даже любовь Онегина к Татьяне теперь казались лёгкой
задачкой по сравнению с житейскими альтернативами – делать? не делать? рисковать? или нет?
Она даже малодушно подумывала о том, чтобы оставить всю эту затею – в конце концов,
впереди ещё пять лет в институте, времени навалом. Но Лилька досаждала ей расспросами, да и у
самой Ляли в глубине сознания шевелился червячок любопытства. Подспудно начинало бесить
сознание того, что она всё ещё какая-то маленькая, ненастоящая, и чем дальше, тем чаще она
впивалась глазами в своих сверстниц в попытке нюхом опытного физиогномиста определить –
было это с ней или нет.
Все чувства, кроме разве что тактильных и вкусовых, настойчиво твердили, что да – было!
И у этой, другой, тоже было! Да у всех, если на то пошло, было – кроме неё самой… И Ляля
решилась: набрала номер телефона этого самого Романа и, сославшись на Эллочку и своего
несуществующего ухажёра, напросилась на вечеринку послушать песни под гитару.
Она прежде видела его один раз, да и то мельком, издали, в компании Эллочки, и теперь
ни за что бы не узнала, если бы он, на правах хозяина вечеринки, не представился первым. Он
отпустил роскошную курчавую бороду – то ли с горя, то ли в поисках нового имиджа – и теперь
походил на молодого народовольца, правда, ни дня не сидевшего на каторге и вовсе не
сгорающего от чахотки – напротив, с артистическим румянцем во всю щеку.
Несколько
телевизора, отслеживая в десяти сериях фильма перипетии судьбы молодого Карла Маркса: его
попойки, безумные студенческие выходки и конфликты с набожным евреем-отцом – Ляля узнала
этот типаж. Но тогда, в квартире, наполненной прыщавыми юнцами в водолазках и их подругами
в очках и длинных шерстяных юбках крупной вязки (отдалённое эхо Парижа 1968-го и заокеанских
хиппи), в повестке дня стояли другие вехи-ориентиры: разговор вертелся вокруг Тянь-Шаня и
Эльбруса, старины Хэма (Ляля с запозданием сообразила, что подразумевался Хемингуэй), индийских йогов и дзен-буддизма. А Сергей и Татьяна Никитины, о которых Ляля, к стыду своему, слыхом не слыхивала, фигурировали просто как Серёжа и Таня, недалеко отставая от Володи
Высоцкого и Андрюши Вознесенского.
Она без усилий озвучила заранее отрепетированную ложь, объясняя отсутствие своего
ухажёра и выдавая себя за рьяную поклонницу самодеятельной песни, и Роман, ничуть не
удивившись, словно только этого и ждал, пригласил её в круг, где среди бутылок с портвейном и
открытых банок со шпротами уже вовсю болтали в преддверии выступлений бардов.
В голове прочно засела установка «Не понравится – в любой момент уйду, меня здесь
ничто не держит». Именно эта ложная свобода выбора и держала её там. Это и ещё странное
ощущение двойственности: её окружали вполне взрослые люди, но с какой-то щербинкой, с
каким-то вывертом, который делал их похожими на рано повзрослевших, не в меру серьёзных
детей. Представить себе здесь Жору было немыслимо – даром что он тоже был из мира взрослых.
Ляле всё время чудилось, что эти взрослые дети условились сыграть в какую-то странную
эзотерическую игру. Впрочем, тогда она не знала слово «эзотерика», хотя суть в этом, пожалуй, и
заключалась. Ляля даже на какое-то время забыла о подспудной цели своего визита, целиком
отдавшись разгадыванию правил неведомой игры. Она быстро смекнула, что в правилах
пренебрежительно-лёгкие ссылки на последний номер «Литературки», а лучше – «Иностранки»,
умная недосказанность в оценках – подразумевалось, что собеседник хватает твою мысль на лету, и в подтверждение этого к элегантно оборванной фразе, как маркер «для своих», добавлялось:
«Ну, ты же понимаешь…» О джазе надлежало судить с умиротворённой поволокой сонных, всё в
жизни видевших глаз, а музыкальный рок порицался, но с любовью, как непутёвое, но
талантливое дитя, хватанувшее, надо честно признать, через край. Неведомый Ляле Сальвадор