Неформат
Шрифт:
Чегет – тем более что на лыжах стоял, может, второй раз в жизни. В Донбассе снег не норма, а
погодная аномалия. А гор и подавно нет. В общем, ехать и позориться совсем не хотелось. Да и
экипировки не было. Пришлось покупать за последние деньги этот жуткий совковый спортивный
костюм из шерсти, на котором красовалась надпись «Спартак», что ли? Да, именно «Спартак». И
ещё та бежевая польская куртка – совсем не в тон. «Как я одевался тогда… Как вспомню, так
вздрогну!»
И
сидеть в Москве в пустой общаге? А в Изотовке три недели после сессии тоже делать нечего. И он
полетел с приятелями на ИЛ-18 – том самом, четырёхмоторном, который теперь только в хронике
увидишь. Кстати, очень надёжный самолёт. И как планер, и по моторной группе. В случае отказа
мог на двух двигателях долететь. Правда, думать о таких вариантах не хотелось. Полувыстывший
на морозе салон, стюардесса из Внуковского авиаотряда с покрасневшим от холода носом,
леденцы «Взлётные»… Боже, да было ли это? Хорошо, что припасли фляжки с грузинским
вермутом за рубль семнадцать. Редкостная гадость. Но тогда они согрелись, и мысли о посадке с
отказавшими двигателями ушли из головы весьма кстати.
Назавтра на склонах, конечно, пришлось приятелям признаться, что горные лыжи – это не
для него. Отмазка вполне уважительная: Донбасс – это, исторически говоря, Дикая степь, и по ней
если кататься, то только на лошади. Этой лошадью, которую почему-то сразу все вообразили, как
живую, он их пронял, конечно, – на лошади верхом никто из них не ездил! Кроме него, как
явствовало из его уверенного тона. Проверить эту ложь никто не мог, и они от него отстали.
Спасибо и на том, что научили лыжные крепления застёгивать да показали, как делать повороты и
тормозить на коротких горных лыжах. Хорош он был тогда – неуклюжий, в этом чёртовом
шерстяном костюме, в той совдеповской куртке… Да ещё неумело скользил не вниз, а поперёк
склона, cтараясь не попадаться на глаза знакомым из МАИ.
Глава 2
«Стою на вершине…»
Новый, 1972-й год и окончание сессии две подружки отмечали в кафе «Крымское» на
«Парке культуры», которое завсегдатаи – сплошь мгимошники и инязовцы – именовали не иначе
как «Крым». В «Крым» сбегали с лекций, там готовились к экзаменам, обменивались
конспектами, списывали задания. В общем, там собирались все свои, за исключением редких
вкраплений цивильной публики.
Признаком «своих» были громкие, без оглядок на окружающих разговоры и здоровый
жеребячий смех без риска получить в ответ осуждающий взгляд кого-нибудь из персонажей
средних лет, которых невоздержанная на язык Лилька в присущей ей манере называла
бакинских импотентов», или их сверстниц, растерявших остатки сексуальности, но не утративших
желания осуждать её в молодых. Поскольку ребят там всегда оказывалось больше, чем девчонок,
Лилька постоянно устремлялась в «Крым», как стремится на свежевспаханный луг скворец в
поисках жирных отборных червяков. Вот и сейчас Лилька оценивающе осматривала
присутствующих, одновременно слушая подругу, которая оживлённо и с чувством облегчения
щебетала о своём. И немудрено – сессию сдала на пятёрки, зачёты стали формальностью. А самое
главное – в тот день с утра из «Кремлёвки» выписали, наконец, Жору.
Здорово он тогда их всех напугал – загремел с микроинфарктом, к счастью не очень
тяжёлым. У Ляли гулко, как-то потусторонне застучало в ушах, когда они вдвоём с матерью, обе в
белых халатах, стараясь ступать на цыпочках, вошли к нему в палату. Жора, обычно загорелый –
воплощение лозунга «солнце, воздух и вода» даже в гриппозной, обесцвеченной зимней Москве
– на этот раз выглядел каким-то иссиня-бордовым, а черты его лица стали резче – точь-в-точь как
на снимках сельских армян, которые Ляля видела на страницах журнала «Советский Союз». Отец
широко улыбнулся им навстречу, но Ляле почудилось, что где-то глубоко в его взгляде засели
искорки страха. И это испугало её больше, чем нездоровая бордовость его щёк. Ляля кинулась к
нему, пряча за суетливостью движений собственный страх, и, искусно интонируя армянский
акцент, шутливо восклицала:
– Послюшай, ара, видишь что бывает, когда коньяк пьёшь по-русски, по-шалтай-болтайски.
Панимаешь? Настоящий армянин коньяк закусывает, и обязательно персиком!
Жора смотрел на неё, как добрый незадачливый пёс, которого заботливая хозяйка в
последнюю минуту оттащила за тугой ошейник от края смертоносного обрыва, и Ляля вдруг
впервые почувствовала, как сильно и безотчётно она на самом деле любит отца. Всё время визита, пока Валентина подробно расспрашивала мужа о лекарствах, кардиограммах и результатах
анализов, Ляля смотрела на него будто с помощью какой-то новой, доселе не испытанной оптики
для души. Она впервые почувствовала себя в его присутствии взрослой женщиной, готовой к
ударам судьбы, а он ей представился просто мальчишкой, пусть и с лёгкой примесью седины на
висках. Наверное, Жора тоже что-то почувствовал, ощутил интуитивно, что тот инфаркт неспроста, что это какой-то сигнал свыше – пусть невнятный и не очень поддающийся расшифровке, но знак
судьбы. С присущим ему умом и проницательностью он понял: надо что-то поменять,