Нефть
Шрифт:
Здесь было что-то военное, или еще того хуже — какое-то сектантское, тайное, но очень мощное. Не знаю, понимаешь ли ты, о чем я?
— Если про образ, который ты сейчас нарисовала, — понимаю очень хорошо. Сейчас вообще много пишут о молодежном экстремизме, организованном и достаточно влиятельном в определенные моменты. Тогда, на площади, был именно тот момент. Но речь — в таких случаях — по большей части идет о футбольных болельщиках. Ну, сейчас сбивается в стаи всякая политизированная молодежь — от скинхедов до радикальных гринписовцев, громящих лаборатории биофака. Вполне вероятно, что существуют и кукловоды, и самостийный —
— Думаешь, я этого не понимаю? Могу прочитать лекцию по истории молодежных движений и всяческих манипуляций, которым они подвергаются с разных сторон. Но это теперь. Прошерстила интернет. Посидела в блогах, на форумах. Тогда ночью я поняла только одно -
Лемех врет. Все он знает про то, что гимназисты были на Манежной, и руководили ими его люди. А вот зачем? Этого я понять не могла.
— А зачем — собственно — тебе так уж надо было это понять? Прости, Лиза, но насколько я помню — хотя, может, с тех времен многое изменилось, ты никогда особо не интересовалась делами Лемеха. Ну, мало ли зачем ему понадобилась заварушка на площади? Свести счеты с кем-то из мэрии или силовиков? Продемонстрировать кому-то возможности. В конце концов, выборы на носу — тоже, между прочим, элемент политтехнологи. Заметь — я навскидку за пару минут предложила тебе три варианта. Могу с ходу изобразить еще пяток.
— Я знаю, ты умная. Просто мы давно не виделись. Да и вообще, не так хорошо знаем друг друга.
— То есть тебя в какой-то момент заинтересовали дела Лемеха.
— Нет. Не наступило такого момента. Просто знаешь… Ты же помнишь, наверное, я выросла в посольстве. Так вот, папа всегда говорил — в этих стенах ничего не должно происходить без моего ведома. Даже кот Мурзик — прости — по весне не оприходует соседскую кошку. Я должен знать. — Я это усвоила. На подсознательном уровне, наверное. Потому что прежде — ты права — меня совершенно не занимало, чем занят Леонид. Оприходует соседских кошек или устраивает показательные демонстрации с битием витрин. Но на сей раз…
— Может, это правда — испуг? Понимаешь люди, пережившие сильные эмоции, иногда, что называется, «зацикливаются» на ситуации, которую пережили.
— Знаю, читала и про это. И, вероятно, так все и было. Я испугалась, зациклилась и вцепилась в эту историю мертвой хваткой. Короче — начала копать. Делать — как ты понимаешь — мне все равно больше нечего. Вдобавок — себе на беду — Лемех сам определил меня в попечительницы всей этой образовательной системы.
— И что же?
— Сначала — ничего. Понятное дело, что никто всерьез со мной говорить не собирался, то есть со мной говорили очень даже серьезно и с должным пиететом, ну как если бы какой-нибудь министр образования взял да и приехал в советскую школу. В общем — частный сыск не складывался категорически.
— Еще бы. У Лемеха одна из лучших в стране — если не лучшая — служба безопасности, которая наверняка получила на твой счет четкие указания. Иными словами, мисс Марпл против Скотланд-Ярда.
— Ну, ей-то как раз, кажется, удавалось обойти инспекторов на повороте.
— Так то были инспекторы-джентльмены. Ну да бог с ней, со старушкой.
Тебе, похоже, тоже удалось.
— Да,
— Ты с кем-то переспала?
— Ну, можно сказать и так.
— Ну, так все леди иногда делают это.
— Вообще-то это было про джентльменов, но будем считать, что совесть мою ты утешила. Словом, помнишь мальчика-учителя, что вывез меня из этой потасовки?
— Разумеется. Вежливый. И, кажется, — красивый.
— Не в моем вкусе. Такой — знаешь — рыжеватый мускулистый викинг, правда, отягощен интеллектом. Даже с избытком. То есть — с некоторым эстетством.
— Совсем неплохо.
— Не для меня. Но это не важно. Гораздо важнее оказалось, что он гей.
— Лизка! Тебя надо занести в Красную книгу. Переспать с геем… Впрочем, следовало бы догадаться: интеллект помноженный на эстетство.
— Ну, как я потом выяснила — из интернета, между прочим…
— То есть, кроме фанатских ты еще шарилась по гейским сайтам.
— Да. И даже регистрировалась кое-где… Иначе было не войти.
— Представляю, как веселились лемеховские компьютерщики. Жена босса проводит время в голубых чатах. Ну, да это их маленькие сисадминские радости. А вот твои виртуальные поиски по части молодежных движений Лемеха могли насторожить.
— А я ничего не скрывала. По крайней мере, сначала. Я спорила, доказывала, он сам — между прочим — предложил мне ту самую инспекционную поездку. В ранге министерской. И говорил, между прочим, в точности те же слова, что ты сейчас: про травму, посттравматику и всякие гадкие ее последствия. Про тетушку свою рассказывал, которая за две недели до аварии на Чернобыльской АЭС, разругавшись с мужем-атомщиком, уехала к матери в Москву. Муж, понятное дело, погиб. А у нее на всю оставшуюся жизнь — не то, чтобы совсем повредились мозги, но так, остался пунктик, — изучала историю атомных реакторов и чуть ли не книжку какую-то на старости лет написала. Так вот Лемех сравнивал меня с ней.
— Книжку про подростковый экстремизм писать не предлагал?
— Нет. Но предложил съездить с инспекционной поездкой… Развеяться и убедиться.
— И ты убедилась.
— Сначала развеялась…
Она невесело усмехнулась, той характерной улыбкой, когда возле губ залегают глубокие тяжелые складки — не те короткие острые лучики, что непременно разбегутся в разные стороны, когда человек счастливо улыбнется или засмеется радостно и от души. Это было другое. Едва заметные штрихи, мне кажется почему-то, что именно они побуждали классиков говорить о «горькой улыбке». Впрочем — как там было на самом деле, не знает никто. У классиков не спросишь. А Лиза усмехнулась невесело.
— Ну, помнишь ведь, как это было в пионерских лагерях и позже — в комсомоле. Не в точности конечно, много свободнее, отвязнее — как сейчас говорят. Но в принципе — то же. Сумерки, костер, гитара, потом музыка, танцы… Конечно, сухой закон, но, конечно же — кто-то куда-то сгонял в окрестности и пойло потому соответствующее. И состояние — тоже. Странное какое-то, не опьянение даже, а какое-то необычное чувство — будто наблюдаешь за собой со стороны, и понимаешь, что делаешь что-то не то, плохое, даже преступное, но при этом повлиять на себя не можешь никак и — вот что с самое главное! — получаешь от этого какое-то болезненное удовольствие. Ни с чем не могу сравнить. Даже с травой. Другого не пробовала.