Нефть!
Шрифт:
Калифорнийские воды всегда холодны, а калифорнийское солнце всегда горячо. Поэтому Бэнни, побыв немного в воде, подплывал к одному из утесов и ждал, пока вся компания гревшихся на нем тюленей предупредительно сползала в воду и уступала ему свое место. Тюлени спешили исполнять все его желания и довольствовались теми местами, какие он им предоставлял. Бело-зеленые волны перекатывались через его голову. Глубоко внизу цвел целый сад с удивительными растениями, с пестрыми анемонами и разными другими причудливыми цветами, причем стебли иных были так крепки; что их нельзя было разорвать руками. Высоко
Мир был так красив и разнообразен, и жить в этом мире было так интересно! А что должны были чувствовать тюлени? Что они думали об этом нахальном существе, которое так распоряжалось местами их отдыха? И интересовал ли их действительно этот рейнский замок и эти статуи, или же они их вовсе не видели, а видели одних только рыб, которые служили им пищей? И почему могли они так определенно знать, что они не должны были есть человека? Не очень-то было бы приятно, если бы один из них оказался "красным" и возмутился бы против существовавшего порядка вещей!
Таким-то образом Бэнни, будучи двадцатидвухлетним юношей, интересовался ощущениями тюленей совершенно так же, как когда-то маленьким мальчиком во время своей поездки с отцом на Гваделупскую высоту интересовался ощущениями земляной белки и сорокопута. За эти годы он успел окончить высшую школу Бич-Сити и пройти полкурса Тихоокеанского университета, и ни одно из этих заведений не дало ему ответа на то, что его так интересовало!
Юный философ почувствовал, что он уже достаточно долго оставался в воде, и решил плыть обратно. Но в эту минуту он увидел, что кто-то верхом на лошади ехал вдоль берега и приближался к тому месту, где он купался. Всадник был без шляпы и издали казался мужчиной, но в наши дни по внешнему облику судить об этом очень трудно, а поэтому Бэнни выжидал, плавая неподалеку от берега. Внезапно он узнал во всаднике Ви Трэсси. Она его тоже увидела и, помахав ему приветливо рукой, придержала лошадь.
— Доброе утро, м-р Росс!
— Доброе утро, — ответил он. — Что это — может быть, тоже входит в число докторских предписаний?
— Именно, и в предписание входит также и купанье.
Сказав это, она засмеялась ему в лицо, точно угадывая его затруднительное положение.
— Почему вы не приглашаете меня в воду, м-р Pocc? Мы могли бы устроить состязание в плаванье.
— Это смутило бы тюленей, — сказал Бэнни. Он проплыл еще небольшое расстояние и встал на ноги. Вода доходила ему до плеч.
— Выходите скорей! — сказала она. — Идите сюда. Изумительное утро! Нужно им пользоваться.
— Дело в том, мисс Трэсси, что я не рассчитывал встретить кого-нибудь так рано, и потому я здесь сейчас таким, каким меня создал всевышний.
— "О вы, сыны человеческие!" — проговорила она нараспев. — "Когда же, наконец, перестанете вы стыдиться того, что составляет мою славу?.." Я участвовала раз в картине "Царь Соломон", из ветхозаветной жизни, — продолжала она. — У нас было три живых верблюда, и я изображала Суламифь, девушку, которая обожала царя и пожертвовала ради него своей жизнью. И он говорил мне: "Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя,
Бэнни был теперь на таком расстоянии от берега, что мог видеть, каким весельем и лукавством сверкали черные глаза Ви.
— Молодая женщина, — сказал он, — предупреждаю вас, что вот уже час, как я в воде, и начинаю замерзать. Я давно уже собирался выходить.
Она продолжала:
— "Шея твоя, как столп Давидов, сооруженный для оружий, тысяча щитов висит на нем — все щиты сильных…"
Он сделал еще несколько шагов. Теперь вода была ему по пояс.
— Я выхожу, — сказал он.
— "Кто это выходит там из воды? Возлюбленный мой бел и румян, лучше десяти тысяч других. Голова его — чистое золото, кудри его — волнисты и черны, как…"
— Предупреждаю вас в последний раз, — перебил он ее. — Раз, два, три! — И, видя, что она не выражает никакого протеста, он вышел из воды.
— "Голени его — мраморные столбы, поставленные на зеленых подножьях, вид его подобен Ливану, — великолепен, как кедры…"
Он стоял теперь прямо перед нею. Волны тихо плескались у его ног.
— "Прекрасна ты, моя любовь! Очаровательна, как Фирца, красива, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами. Отведи очи твои от меня, потому что они волнуют меня!"
— Если это из Библии, то очевидно, это так и есть, — сказал Бэнни.
— Мне жалко, что мне никогда не приходилось иметь дело с картинами из греческой жизни, — сказала Ви. — Я, наверное, нашла бы там цитаты, более подходящие для данного случая. Я читала где-то, что греки на своих ристалищах состязались совершенно голыми, и это их нимало не смущало. Правда?
— Так по крайней мере говорится в книге.
— В таком случае будемте сегодня греками! Хорошо? Я слышала, что вы получили приз за состязание в беге. Хотите, чтобы согреться, устроим сейчас состязание, кто кого перегонит — вы или моя лошадь?
— Согласен, если это доставит вам удовольствие.
— В таком случае — начнем сейчас. Готово!
Сказав это, Ви, к удивлению Бэнни, выхватила из кармана своего жакета маленький револьвер и выстрелила в воздух. Как на настоящем состязании!
Он побежал с быстротой двадцати миль в час и услышал позади себя лошадиный топот. Ему опять было очень тепло, и состязание доставляло ему удовольствие. Синее небо, белые легкие облака, зеленые волны, искрившийся золотом прибрежный песок. Ви была права, говоря, что это изумительное утро.
Скоро они очутились в той части берега, где на песке виднелись следы колес и где качались на волнах лодки рыбаков. Сидевшие в одной из них люди перестали грести и не сводили глаз с этого удивительного зрелища: совершенно голого юноши, бежавшего взапуски с молодой женщиной верхом на лошади. Смуглые итальянские и португальские физиономии рыбаков расплылись в широкую, слегка насмешливую улыбку, обнажившую белые зубы. Они знали "Монастырь" и его хозяев, и понимали, что это была одна из причуд праздных богачей.