Негодяй
Шрифт:
— Ты понятия не имеешь, что это такое.
— Хорошо, не имею. И не хочу иметь. И прошу тебя, оставь меня в покое. Раз и навсегда.
— То есть, как это «оставь в покое»?
— Вот так. Не лезь в мои дела.
— Но я твоя мать, Виктор, — задохнулась Татьяна.
— Мало ли какие случайности бывают в жизни, — пожал плечами Виктор. — К сожалению, матерей не выбирают…
— Я твоя ма-а-ать! — сорвавшись, истошным голосом закричала Татьяна.
— Ты поздно об этом вспомнила.
Стало тихо. Татьяна открыла дверь в прихожую.
— Я же русским языком
— Чуваки, три минуты! Я догоню вас! — крикнул из-за ее спины Виктор.
— Мы тебя на улице подождем! — отозвался девичий голос.
— Выяснение отношении — знакомое кино, — сказал один из парней.
— Интересное дело, почему родичи обожают качать права? — засмеялся второй.
— Мочалки, вперед, нас ждут великие дела!
И вся компания с гоготом высыпала на улицу.
Виктор надел пиджак, распихал по карманам бутылки и шагнул к двери. Татьяна загородила дорогу.
— Виктор, мне нужно серьезно поговорить.
— Не о чем. Пусти.
— Ты никуда не пойдешь. Хватит, Виктор, пора одуматься или ты плохо кончишь.
— Не твое дело. Пусти.
— Куда ты катишься? Умоляю тебя, подумай! Чем ты кончишь?
— Успокойся, хуже тебя не кончу.
— Ты с ума сошел, да? Что ты говоришь, подумай только.
— Пусти.
— Нет! Я лягу на пороге и буду лежать. Если у тебя хватит совести переступить через родную мать, то — пожалуйста! — И она действительно легла на пол у самого порога. — Я буду лежать здесь сутки, двое, неделю! Умру здесь! Может, ты хоть тогда одумаешься!
Виктор молча перешагнул через лежащую мать, толкнул дверь и вышел. Выдернул ключ из замка. И когда Татьяна вскочила, кинулась следом за ним, он успел вставить ключ в замок с другой стороны и дважды повернуть.
— Ты знаешь, он перешагнул через меня! Да, да, взял и перешагнул. А по его глазам я видела, что он способен и ударить меня. Я увидела, что он способен на это! И на худшее способен!
Они пили кофе в городской квартире. Был поздний вечер.
— Юра, ты единственный друг и близкий человек, который у меня остался. Умоляю тебя, посоветуй что-нибудь. Я боюсь его, понимаешь? Боюсь остаться с ним вдвоем!
Юрий Николаевич долго молчал.
— Вся беда, Таня, что тут уже ничем не поможешь… Не смотри на меня так испепеляюще, я говорю, что думаю. Он всем будет приносить несчастья, даже человеку, которого полюбит.
— Ты жестоко несправедлив к нему, — тяжело сказала она.
— Я врач, Таня, и должен сказать, что характер человека на девяносто процентов формируется к трем-четырем годам, а все остальное — лишь шлифовка граней.
— Ты жесток и несправедлив к нему, — повторила Татьяна. — Это я виновата, что он такой.
— Почему ты? — Юрий Николаевич отхлебнул кофе. — Хотя… может быть. В молодости ты слишком была занята собой.
— Это неправда.
— Танюша…
— Это неправда! — упрямо и громко повторила она. — Я любила его. Кроме Вити и Павла для мня никого не существовало! Ты что, тоже хочешь сделать мне больно? Мне уже не больно, — она прикоснулась рукой
— Таня! Танечка, я старый, глупый и ни на что не рассчитываю. Я буду просто счастлив, если тебе будет хорошо и покойно.
Татьяна удивленно взглянула на него, и Юрий Николаевич опустил голову, добавил глухо:
— Да, да… все эти годы я тебя любил… смотрел на тебя, любовался. Завидовал твоему мужу… твоим поклонникам. Ты разве никогда не замечала? Не чувствовала?
— Н-нет… Прости, Юра… — Татьяна была вконец расстроена.
— Ничего, пустяки. Я вот хочу помочь тебе и не знаю как.
— Прости, — после долгой паузы повторила она. — Конечно, во всем виновата я… И хочешь — не хочешь, а за все нужно расплачиваться.
— Хватит ли сил расплатиться, — вздохнул Юрий Николаевич.
— Хватит. Ты меня плохо знаешь.
— Есть один вариант. При желании можно попробовать.
— Какой? Говори.
— У меня есть знакомый врач-психиатр. Лечит наркоманов, алкашей, разные психические отклонения и прочее. Методом психоанализа. Это дело новое и рискованное. Сеансы психотерапии проходят вместе.
— Что значит вместе?
— Ну, если лечится муж, то курс лечения проходит вместе с женой, а если лечат сына, то вместе с матерью. Вообще, этот врач мужик тяжелый и резкий, но честный и добрый. Мы воевали вместе. И результаты лечения у него довольно обнадеживающие.
— Думаешь, стоит обратиться к нему?
— Даже не знаю. Выдержите ли вы с
Виктором эти сеансы? Поначалу лечение протекает довольно тяжело. Пациенты часто озлобляются, и многие отказываются от дальнейших сеансов.
— Почему озлобляются? — Татьяна с интересом смотрела на него.
— Потому что им приходится говорить вслух правду о себе. Люди совсем не склонны делать это. Немногим хватает сил выслушать о себе правду, а уж самому говорить про себя… — Юрий Николаевич красноречиво махнул рукой. — Но весь принцип лечения именно на этом и построен, и если это выдержать — впереди идет нравственное очищение и исцеление.
— Я согласна, — подумав, сказала Татьяна.
Виктор рылся в тех фотографиях, которые накануне рассматривала его мать. Бегло проглядывал одни, задерживая взгляд на других. Вот мама-десятиклассница. «Наша золотая медалистка». А вот совсем еще юная Таня и рядом с ней атлетического сложения парень. Виктор очень похож на него. На обороте надпись: «Тане от Роберта. Роберту от Тани». Виктор спрятал фотографию в карман джинсов.
Этот дом на Ленинском проспекте он нашел довольно быстро. Взглянул на записку и вошел в третий подъезд. Перед дверью в квартиру помедлил, наконец позвонил. За дверью были слышны голоса, но долго не открывали. Вот щелкнул замок, и на площадку вышел погрузневший, полысевший Роберт Сидякин. Он жевал — видимо, оторвался от ужина. Из квартиры доносился голос телекомментатора, шла трансляция хоккейного матча. Роберт Сидякин окинул взглядом долговязого подростка в короткой замызганной дубленке и линялых джинсах, спросил: