Некромерон
Шрифт:
— Король, ваше величество.
— Ну, сделайте же что-нибудь с этим крупноскопом. А то мы проиграем баталию, пока я тут ковыряюсь.
Дворецкий подумал, что, пока король тут ковыряется, у Тиронги как раз и остается мелкоскопическая надежда повернуть ситуацию в свою пользу, но благоразумно утаил свои умозаключения от драгоценного повелителя.
— Пришлите вестовых, — распорядился Юлейн, — Я стану раздавать им приказы. И вот еще что: мне пришло в голову прелестное сочетание «пучина — кручина». Запишите эту рифму непременно. И не унывайте, так всегда бывает, что сперва добродетельные и положительные
Гегава поклонился и удалился за палатки. Приказ короля относительно вестовых он исполнять, конечно же, не собирался. Нет, одного лакея в самом начале этой катавасии он по требованию короля все-таки отправил к Галармону, хоть и знал наверняка, что не стоит будить лихо, когда оно и так не спит. Генерал вкратце наметил путь, которым должен был следовать лакей вместе с королем, графом да Унара, а также прочими умниками, которые хотят поучить его военному искусству. Но и промежуточные, и конечный пункты этого пути лакей категорически отказывался обнародовать и вразумительно объяснил лишь одно: посыл-де был энергичный и жизнеутверждающий, так что велено не беспокоиться и всем оставаться на своих местах. Малый он был толковый, Гегаве приходился племянником, и дворецкий вполне ему доверял.
Вообще-то ситуация сложилась такая, что впору было впадать в панику. Однако настоящий потомственный дворецкий с двадцатью годами безупречной службы за плечами и паникует иначе, нежели обычный смертный. Да, Гегава два или три раза промокал лоб сложенным вчетверо платком — безупречным шелковым платком, с изящно вышитой монограммой в правом нижнем углу. Да, он даже затравленно оглянулся и — недопустимый в присутствии венценосной особы жест — нервно подергал воротник. Все это происходило в действительности, сколь ни прискорбно признавать такое вопиющее нарушение неписаных законов. Но и дворецкие не железные. Они тоже люди, хотя их подчиненные в этом сомневаются.
Кстати, о неписаных законах. Лет четыреста назад их даже издали двумя томами. Они так и назывались — «Неписаные законы для мажордомов, дворецких и кастелянов».
Гегава подумал, что туда непременно стоит внести дополнительный пункт: невозмутимо записывать рифмы, пришедшие на ум его величеству посреди сражения; и не забыть рассказать об этом придворному летописцу, дабы лишний раз подтвердить харизму короля. А также скромно, не выпячивая, поведать потомкам о своем героическом поведении.
То, что к противнику прибыло подкрепление, обрадовало и раззадорило заскучавшего было князя Мадарьягу. Такангор несколько раз четко повторил его задание: снять караулы, очистить плацдарм и удерживать его. Князь и удерживал, вот только руки у него чесались поучаствовать в бою, который, как назло, шел где угодно, только не на его участке. Отчего-то никто не посягал на плацдарм Мадарьяги, и князь уж было совсем решился ослушаться минотавра и по мере своих скромных возможностей размяться в общей свалке, но тут и выскочили на него два конных подразделения шеннанзинских кавалеристов. Их было легко узнать по серебряным доспехам, голубым плащам и маленьким треугольным флажкам с золотым львом на голубом поле на копьях. В первых лучах восходящего солнца они выглядели просто шикарно.
Да, пока суть да дело, наступил рассвет. То был
Мадарьяга обрадовался рыцарям, как родным. Их появление решало одновременно две проблемы: давало ему возможность помутузить захватчиков и вместе с тем избавляло от печальной необходимости нарушать приказ Такангора.
«Однако же, — отметил про себя вампир, — а этот прыткий бугай — малый не промах. Предвидел, что могут прибыть подкрепления». Формальное усложнение поставленной перед ним задачи (в конце концов, в светлое время суток Мадарьяга был не столь силен, как ночью) придало ситуации пикантный привкус. А князь, как истинный гурман, знал толк в пикантных блюдах. Словом, рыцари, посланные Галармоном в обход, чтобы ударить во фланг противника к условленному моменту, оказались загружены по самую макушку дополнительной работенкой и никуда, конечно, не успели.
Ни один план битвы не переживает встречи с противником.
Точно так же лучники, которым отдали приказ расстреливать кобольдов и дендроидов горящими стрелами, были вынуждены рапортовать о невозможности его исполнить. Оправдания их показались Галармону самыми жалкими и невразумительными, но лучники в том не были повинны. Бедолаги не знали, что инструмент, оружие и даже кухонную утварь можно сглазить так же запросто, как и чужую корову. Только корова перестает доиться, а луки перестают метать что бы то ни было, отзываясь жалобным «дзынь» на любую попытку послать стрелу в цель.
Да и сами стрелы поджечь тоже не удалось, хотя капитан топал ногами, брызгал слюной и в ярости грозил пустить на растопку отделение факельщиков и того мерзавца, который эти факелы изготовил. Полковник грозил поочередно суицидом, разжаловать капитана в факельщики и опять же — пустить на растопку. Судя по крикам, доносившимся с позиций, в растопочном материале недостатка как раз не было.
Сотнями осыпались пуговицы и пряжки, лопалась тетива, ломались кресала и огнива, и вообще все складывалось для королевских стрелков из рук вон плохо.
Чего нельзя было сказать о двух существах, которым прошедшая ночь и вступающее в свои права утро принесли столько счастья, сколько до того не было отпущено на всю предыдущую жизнь.
Бумсик и Хрюмсик, спущенные Такангором с поводков в самом начале битвы, успели побывать всюду. И в тылу противника, и в центре, и на правом фланге, и на левом и даже забежали в рощицу напиться из прозрачного ручейка и перехватить десяток-другой желудей.
Начали они с того, что ворвались в шатер маркиза Гизонга, опрокинув двоих стражников и искусав слугу казначея за то, что вредный малый пытался отобрать у бедных свинок хрустящий свиток с записями хозяина. О чрезвычайной важности этих бумаг маркиз упоминал не раз, отдельно указывая на то, что в его отсутствие и стражники, и слуга головой отвечают за сохранность этих документов.