Некрополь
Шрифт:
Он пересек занавешенную комнату, подошел к тиковому столику возле узорчатого окна и налил себе тройную порцию джойлика. Менкс и Трор ждали в прихожей, нервно перешептываясь.
– Телохранители! Ко мне! – позвал Ворлин, когда огонь выпивки разлился по телу. Он взмахнул палочкой-переключателем, но настенный экран крутил лишь имперскую пропаганду. Он вырубил экран и отбросил палочку.
Подошли телохранители. Они оба снова спрятали оружие, как было положено в гильдийских домах.
Ворлин уселся на подвесной диван и, улыбаясь, потягивал напиток. За окном раскинулась громоздкая туша улья Вервун, многие кварталы объяты
– Вы сегодня хорошо мне послужили, – сообщил им Ворлин.
Охранники замерли в неуверенности.
– Менкс! Трор! Друзья мои! Налейте себе и расслабьтесь! Ваш хозяин горд вами!
Они засомневались, но затем решились. Трор поднял графин, а Менкс нашел стаканы. Стоило им повернуться спинами, Ворлин вытащил игломет и выстрелил.
Первый выстрел вышиб позвоночник Менкса, и того швырнуло на столик, который под ним проломился. Трор оглянулся, и второй выстрел разнес вдребезги графин в его руках, а третий взорвал голову и отшвырнул тело на обломки столика.
Ворлин поднялся, не выпуская выпивку, выстрелил еще тридцать раз по искореженным трупам, просто для порядка. Затем снова сел и, потягивая напиток, наблюдал, как горит улей Вервун.
– Дорога заблокирована, сэр! – крикнул водитель танка Каулу по внутренней связи. Прорываясь по Южному шоссе сквозь обломки внешних трущоб, все еще под обстрелом, колонна Каула добралась до хвоста очереди беженцев, тянущейся от Сондарских врат.
Каул высунулся из башни, глядя вперед, в море толкающихся людей.
Западнее падали снаряды, освещая ночь.
Каул спустился в танк и сказал:
– Поезжай прямо.
Водитель воззрился на него в изумлении.
– Но, комиссар…
– Ты оспариваешь прямой приказ? – рявкнул Каул.
– Нет, сэр, комиссар, сэр, но…
Каул прострелил ему горло и вытащил подергивающееся тело с водительского места.
Он уселся в перемазанное кровью железное кресло и отправил сообщение по внутренней связи: «Бронетанковая колонна. За мной».
«Просто трущобные крысы… бесполезные», – решил он, направив танк на толпу, давя все и вся на пути к далеким вратам улья Вервун.
Глава третья
ПОЛНОЧНОЕ СОЛНЦЕ
После этого любая битва будет легкой, победа – простой, слава – пустой.
Генерал Ночес Штурм, после победы на Гримойре
Бомбардировки продолжались днем и ночью еще две с половиной недели. К двенадцатому дню день и ночь были едва различимы из-за тумана-дымки, повисшего над ульем Вервун. Щит оставался несокрушимым, но южные внешние трущобы и предприятия обратились в выжженную пустошь площадью пятьдесят километров. Некоторые снаряды прицельно били с перелетом Щита, катастрофически повредив незащищенные северные районы и значительную часть Хасских доков.
Днем шестого дня маршал Эдрик Кроу, назначенный Легислатурой преемник Гнайда, распорядился закрыть Южные врата в улей. Новый маршал, брат лорда Кроу из одноименного благородного дома, долго служил старшим полковником в Вервунском Главном, и его назначение поддержали семь из девяти благородных домов. Благородный дом Анко – выдвигавший собственного кандидата, Хескита Анко, – голосовал против. Благородный дом Часс воздержался.
Маршал Кроу был бледным светловолосым гигантом, сильно за два метра ростом. Его свирепые черные глаза и тяжелый взгляд
Решение Кроу закрыть врата – а на тот момент все еще оставалось с полмиллиона беженцев, тянущихся в южные районы в поисках прибежища через Хасский западный, Сондарские врата и врата Кроу, – удивило дома и всю Легислатуру. Многие сочли, что Кроу уступил постоянному давлению Анко. Дом Часс, дом Родъин и семь ординарных домов выдвинули вотум порицания, негодуя по поводу жестокости таких действий. Полмиллиона, обреченные на смерть у запертых ворот. «Это вызов человечности», – заявил лорд Родъин в зале Легислатуры.
На самом же деле на решение Кроу гораздо больше повлиял совет комиссара Каула, который вернулся с фронта на второй день вместе с клочьями уцелевшей танковой дивизии. Несмотря на потери, которые понесли силы Виголайна, многие чествовали Каула как героя. Он единолично развернул более тридцати машин и экипажей и вернул их домой, также доставив ценнейшие сведения о враге. Информационные экраны вовсю превозносили его героизм и преданность. Его имя звучало в лагерях беженцев, во всех скоплениях рабочих и горожан. Придумали титул Народного Героя – и он прижился. Многие ожидали, что его наградят, низший класс считал его настоящим народным героем, достойным звания маршала куда больше, чем Кроу. Когда на девятый день Легислатурой были опубликованы нормы воды, пищи и энергии, на информационных экранах транслировалось обращение Каула, где он утверждал, что намерен не только ревностно блюсти соблюдение норм другими, но и нормировать собственный рацион. Хитроумная пропаганда была придумана самим Каулом, и население улья почти единодушно приняло ограничения, желая быть «верными Народному Герою и его самоотверженности».
Кроу быстро понял, что не стоит недооценивать влияние Каула как популярной фигуры. Но это также значило, что ему приходилось считаться со стратегическими идеями Каула.
Кроу, Анко и высший эшелон офицеров провели большую часть пятого дня на совещании. Они до отказа забили зал совещаний в Штабе домов в Главном хребте. Вполне ожидаемое молчание воцарилось среди собравшихся офицеров, когда Кроу предложил Каулу дать оценку силам противника. Каул поднялся, представив обозрению грубо, напоказ зашитую шрапнельную рану на лбу (еще один продуманный ход в игре Каула).
– Трудно переоценить силу противника, – сказал Каул, и дроны разнесли его спокойный голос по огромному залу до самого купола. – Я нечасто видел военную мощь такого уровня. Восемьдесят или девяносто тысяч единиц бронетехники, тысячи орудийных батарей и многомиллионные пехотные войска.
В зале воцарилось гробовое молчание.
Маршал Кроу попросил комиссара подтвердить только что сказанное. Во время Торговой войны, девяносто лет назад, улей Вервун противостоял армии Зойки в 900 000 человек – и едва выжил.