Нелюдь
Шрифт:
Кривлю губы в ухмылке: да, «страсть» была. На самом деле! Ибо четвертый насильник, пьяный до синевы, не слышал ни хруста перебиваемых позвонков, ни треска проламываемого черепа, ни диких криков тех, кто умирал в каких-то двух локтях от него…
— … Они молили его о прощении! Однако Посох Тьмы не знает милосердия. Как и его бездушный хозяин. И выпил одну душу за другой…
— …приблизив Нелюдь к Темному Посмертию… — еле слышно шепчет мужской голос за моим левым плечом.
Где-то на краю сознания вспыхивает почти забытая боль.
Чтобы не думать о прошлом,
«Осталось полтора пальца… Всего полтора пальца… И…»
Глава 3. Баронесса Мэйнария д'Атерн
Пятый день четвертой десятины второго лиственя.
…Три цвета. Серый, белый и красный. Серый клинок, с кромкой, чуть подсвеченной алым. Белые блики на белогорском шлеме с роскошным красным плюмажем. И бордовая роза, лежащая рядом с серебристо-стальной латной рукавицей…
Рисунок мэтра Ланниора был безумно красив и донельзя романтичен: стоило прикрыть глаза, как перед внутренним взором появлялся могучий воин в иссеченных доспехах, восседающий на белоснежном коне и пристально вглядывающийся в полумрак трибун.
Миг, другой — и в его глазах, все еще видящих отблеск солнца на доспехах последнего поверженного противника, загоралась надежда, а с искусанных губ чуть слышно срывалось имя:
— Мэй…
— Мэ-э-эй? И что это ты тут читаешь, а?
Услышав скрипучий голос Аматы, я торопливо свернула свиток, найденный в одном из старых сундуков, и попыталась убрать его за спину. Не тут-то было: кормилица коршуном бросилась ко мне и вцепилась в плетеный шнурок с кожаной биркой, на которой были вышиты инициалы автора.
— Что это? Богомерзкие рисунки Ланниора Орнуанского? — разглядев затейливо переплетенные буквы «Л» и «О», растерянно спросила она. А потом гневно засверкала глазами. Так, как будто я держала в руках не эскизы для вышивания, которые были в моде каких-то тридцать-сорок лиственей тому назад, а ядовитую змею.
— Что в них богомерзкого? — спросила я. — Самые обычные рисунки…
— Обычные? — кормилица набрала в грудь воздуха, сжала сухонькие кулачки и взвыла: — Ланниор рисовал ОРУЖИЕ! То, чем твари, не верующие во Вседержителя, лишают людей жизни и надежды на посмертие!!!
— Твари? По-твоему, мой отец и Тео — твари?
— Барон Корделл уже осознал свою ошибку и теперь пытается вернуться к Вседержителю… — тоном, не терпящим возражений, заявила Амата. — А Теобальд погряз во грехе и сейчас на полпути к Отречению!!!
Я почувствовала, что задыхаюсь:
— Ты… ты…
— Убивать себе подобных — один из девяти смертных грехов! — указательный палец старухи уткнулся мне в грудь, а глаза полыхнули огнем безумия. — «Тот, кто отворил кровь единожды, подобен скакуну, вступившему на тонкий лед: любое движение, кроме шага назад — суть путь в Небытие! Тот, кто отворил кровь дважды и более, воистину проклят: он никогда не найдет пути к Вседержителю…»
Цитата из Изумрудной Скрижали, чуть
— Тео — верный вассал короля! — справившись с собой, чуть слышно прошептала я. — Он отправился на войну только потому, что выполнял высочайшее повеление нашего верховного сюзерена…
— «Нет королей, кроме Вседержителя!» — патетично воскликнула старуха. — «А те, кто тщится затмить славу его, суть слуга Двуликого…»
— Его величество Шаграт — слуга Бога-Отступника? — ошалело переспросила я. — Ты вообще понимаешь, что несешь?
Амата вскинула подбородок и презрительно усмехнулась:
— Слуга! Причем один из вернейших! Ибо кто, кроме них, мог издать богомерзкий указ об особом судопроизводстве в отношении Бездушных?
Спорить с последним утверждением было трудно: о народных волнениях, которые последовали за этим указом, рассказывала не только Амата, но и отец. Поэтому я замолчала. И невольно поежилась…
Поняв, что ее аргумент подействовал, старуха потянулась к свитку, все еще зажатому в моей руке. Ее голова на миг оказалась между мною и подсвечником, и спутанные седые лохмы, не знающие гребня, вдруг вспыхнули и превратились в холодное белое облако! Я побледнела: Вседержитель подавал знак, проигнорировать который смог бы разве что неразумный младенец…
— Спаси и сохрани… — прошептала я, отбросила в сторону свиток и осенила себя знаком животворящего круга…
Не знаю, что Амата углядела в моих глазах, но гнев в ее взоре тут же угас. А она, враз забыв про мэтра Ланниора и его рисунки, ласково погладила меня по голове:
— Ну, как тут твое рукоделие?
Я взяла со стола пяльцы и протянула их ей…
… На эскизе работы брата Вийера желто-оранжевое солнце выглядело почти как настоящее. И, казалось, даже немножечко грело. А вот от сине-зеленой книги почему-то веяло холодом. Видимо, поэтому символ Пути к Вседержителю я вышила целиком, а символ Познания — только наметила. Причем нитками, оттенки которых были чуть теплее рекомендованных.
Как ни странно, Амата не стала заострять на этом внимания — оставив в покое мои волосы, она провела пальцем по почти законченному корешку, перевернула пяльцы, осмотрела изнаночную сторону вышивки и улыбнулась:
— Ты потрудилась на славу. Поэтому можешь отложить рукоделие в сторону и начать готовиться к празднику…
Я удивленно покосилась на окно, за которым продолжал лить дождь, и угрюмо вздохнула:
— Какой может быть праздник в такую погоду?
Кормилица улыбнулась:
— К нам приехали жонглеры. И твой отец пригласил их на ужин…
… Мое любимое темно-красное бархатное платье с открытыми плечами, которое я надевала в первой десятине первого снеженя на бал по случаю приезда барона Олмара Геррена, оказалось мне мало: корсет больно сдавливал грудь и не сходился на спине, рукава уже не закрывали пальцы, а подол — о, ужас!!! — демонстрировал всем желающим мои щиколотки!