Нелюдь
Шрифт:
Другое платье — светло-зеленое, с глубоким вырезом и кружевными оторочками — жутко топорщилось на бедрах.
Пришлось надевать третье. То, которое мне пошили к празднику совершеннолетия Тео…
Правда, стоило мне в него влезть и сделать шаг к зеркалу, как Амата вытаращила глаза и заявила:
— В этом непотребстве я тебя из покоев не выпущу!
Я закусила губу и с трудом удержала наворачивающиеся слезы:
— Одену зеленое, зайду в трапезную раньше всех, сяду, и… никто ничего не заметит!
Кормилица посмотрела на меня,
— Ты — дама! Значит, должна покинуть общество задолго до того, как вино развяжет мужские языки и превратит их в похотливых скотов…
Я вспомнила взгляды, которыми меня пожирали барон Олмар и его свита, и обреченно вздохнула:
— Ладно, спою себе сама…
Амата приподняла бровь и довольно улыбнулась:
— Смирение — это шаг к Вседержителю… Я счастлива, что ты приняла его душой, поэтому… сейчас принесу тебе что-нибудь из платьев твоей бабушки…
… По рассказам отца моя бабушка — баронесса Катарина д'Атерн — была одной из самых известных красавиц Вейнара: ее благосклонности добивался чуть ли не весь высший свет королевства, включая первого министра, королевского казначея и камерария. Да что там королевства — к ней сватались посол Белогорья, один из сыновей короля Алата и младший брат вождя эрратов! А тогдашний король Оммана, увидев ее на одном из балов, назвал Ясным Солнышком Вейнара…
Однако, несмотря на то, что среди ее воздыхателей хватало писаных красавцев, известных рубак и лиц, имеющих влияние на короля, бабушка отдала свое сердце молодому герою только что закончившейся Вейнарско-Рагнарской войны. И ни разу об этом не пожалела: до конца ее недолгой жизни барон д'Атерн не отходил от жены ни на шаг.
Видимо, в благодарность за это бабушка ни разу не дала деду причин усомниться в своей верности: она игнорировала любые знаки внимания со стороны воздыхателей и как-то прилюдно заявила, что будет вскрывать все послания в свой адрес только в присутствии мужа.
Как ни странно, такое поведение Катарины д'Атерн больше всего бесило представительниц слабого пола: они искренне считали ее самовлюбленной выскочкой… однако пытались подражать ее манере одеваться, причесываться и даже улыбаться.
Лиственей в восемь, поняв, что ослепительно красивая черноволосая женщина, изображенная на одном из портретов в кабинете отца, и есть та самая Катарина д'Атерн, я несколько дней в буквальном смысле слова жила в зеркалах — искала в себе хоть какое-то сходство с ней. Увы, ни волосы, поднятые вверх, ни глубокое декольте, собственноручно вырезанное в детском сарафане, ни тщательно скопированная поза не сделали меня ни Ясным Солнышком Вейнара, ни чем-то похожим.
Видимо, поэтому, надев на себя роскошное темно-синее бархатное платье своей бабушки, я долго не могла решиться посмотреть на свое отражение — знала, что увижу все то же рыжеволосое, конопатое и на редкость мелкое создание с впавшими щеками, тощими плечами и костлявыми ключицами.
Потом, все-таки,
Конечно же, за годы, прошедшие с того времени, рыжие волосы и конопушки никуда не делись. А вот щеки и плечи заметно округлились. Кроме того, бабушкино платье очень выгодно подчеркивало талию, красиво приподнимало грудь и делало меня выше, чем я есть.
Пару раз повернувшись вокруг себя, я кинула взгляд на Амату и застыла: кормилица смотрела на мои бедра и угрюмо хмурила брови. Видимо, пытаясь решить, нравится ей мой вид или нет.
— Это платье делает тебя взрослее! — буркнула она через десяток ударов сердца.
Я потупила взгляд и незаметно осенила себя знаком животворящего круга. Вернее, мне показалось, что незаметно — не успела я закончить движение, как на лице кормилицы заиграла довольная улыбка:
— Ты права, дочка! Раз Вседержитель послал тебе это платье, значит, пришло твое время…
— Спасибо, Амата!!! — воскликнула я и бросилась ей на шею. — Я тебя так люблю!!!
— Я тебя тоже… — ответила она, легонько шлепнула меня пониже спины и добавила: — Ладно, обниматься будем потом. А сейчас займемся твоей прической…
Я обрадованно метнулась к пуфику, стоящему напротив зеркала, села… и тут же вскочила на ноги: в коридоре раздался топот подкованных сапог:
— Ваша милость, вы у себя?
— Что тебе тут надо, а, Кулак? — раздраженно рыкнула Амата. И, распахнув дверь, высунулась из комнаты.
— Его милость срочно требует баронессу к себе в кабинет! — преувеличенно громко — видимо, чтобы мне было слышно каждое слово — протараторил десятник.
Я тут же оказалась на ногах: в его голосе звучали нотки, которых я еще ни разу не слышала!
Видимо, его тон подействовал и на Амату, так как она помрачнела и коротко поинтересовалась:
— Что-то случилось?
— Только что прилетел почтовый голубь от его величества… — угрюмо буркнул Кулак. — В Авероне мятеж…
Я выдернула из волос поддерживающие их шпильки, влезла в туфельки и, торопливо посмотрев на себя в зеркало, вылетела в коридор…
… В замке было шумно, как на Меллорском рынке. Или, скорее, как в военных лагерях, о которых так любят рассказывать мужчины: по лестницам носились перепуганные слуги, со стороны оружейной комнаты доносился лязг железа, этажом ниже ворочали что-то тяжелое, а выше — причитали.
Причитания доносились и с улицы — через настежь распахнутое окно Восточной башни, заглушая шелест дождя, до меня доносился многоголосый женский ор. Заглавную скрипку в котором играла Инария — жена десятника Урмана по прозвищу Ворон. Голосу ее мог позавидовать даже королевский глашатай, поэтому ее душераздирающую мольбу слышал, наверное, весь лен:
— …и на кого же ты меня бросаешь, сокол мой сизокрылый? Что я без тебя делать-то буду, счастье ты мое окаянное? Иди же, обними меня напоследок, услада ночей моих…