Неожиданность
Шрифт:
Ратник сдал кошель Богуславу и уже хотел убегать, но был остановлен мною вопросом:
— Скажи-ка мне, молодец, ты из каких краев будешь?
Вопрос бойца не смутил, задавался, по-видимому часто, и он бойко ответил:
— С острова Хортица пришел, что за порогами на Славутиче находится. Из русичей-бродников я, которые там крепостцу сторожевую держат и за проливами следят.
— И давно вы там?
— С деда-прадеда. Еще в незапамятные времена там мои предки обосновались.
— А ты чего ушел? Злые
— Всегда били этих кочевников и будем бить. А как их называют, печенеги ли, половцы ли, нам без разницы — стены у нашей крепости высокие, да крепкие — отсидимся в случае чего.
Погулять охота, пока молодой, — Русь повидать, себя показать. Да и женку надо бы себе где-то тут сыскать — хватит родственную кровь перемешивать, пора свежую струю добавить, как и мои старшие братья сделали. Вот и отпустили меня на три года позабавиться.
Тиунов попинать да попугать, добавил я про себя.
Прикинул — вроде бы именно от этого места на Днепре мы к Крыму по степи пойдем. Решил уточнить.
— Слушай, а возле вас города какие-нибудь есть?
— Есть, как не быть. Лет сорок назад небольшой городишко Воин отстроили, их дружина тоже бьется честно.
— А чего ты так стрижешься странно, налысо? А чуприну оставляешь?
— Так для походов удобнее, чище, и не заводится на головушке всяческая погань — вши да блохи. А чуб-хохол, это чтобы попы не роптали, по их понятиям полностью бриться нельзя. Так же бороды бреем, а усы оставляем — на это в церкви тоже нареканий нет. Так я пойду?
— Иди конечно.
— Чего это ты с пареньком выясняться начал? — поинтересовался Богуслав, после того, как отсыпал Елисею аванс, а новому тиуну деньги на разнообразные расходы по дому, оплату труда кухонных работников, истопников, поломоек и сеннных девок, и мы занесли кошель в свою комнату, — окраина и окраина, мало ли их.
Тут я рассказал бывшему воеводе о будущем появлении нового воинства — запорожского казачества как раз на Хортице, об ответе запорожцев турецкому султану в ответ на требование покориться. Услужливая идеальная память тут же подала текст, который я сходу Богуславу и процитировал целиком. Запорожцы, пользуясь отсутствием цензуры, начали с оценок боевых качеств вражеского правителя, вроде:
Какой ты к черту рыцарь, когда голой жопой ежа не убьешь!
А у султана охота на ежей именно этим способом может и была любимейшим делом, кто ж его знает? Дальше шел мат-перемат с отказом покориться, и увенчивала этот шедевр народного творчества достойная концовка:
Этим кончаем, поскольку числа не знаем, и календаря не имеем, месяц на небе, год в книге, а день такой у нас, как и у вас, за это поцелуй в сраку нас!
Богуслав веселился от всей души, сопровождая этот процесс утробным хохотом. Потом вытер навернувшуюся от усилий слезу и спросил:
— Идем к бабам?
Я ввел
Боярин посуровел.
— Перепорю сукиных дочек и выпру за порог всех этих лизоблюдок боярыни! Капка их развела не на похожую, аж десять человек толкутся, будто кроме нее еще за пятью боярынями ухаживать надо! Оставлю Машку с Варькой, для остальных все равно теперь работы нет.
— А Полетте они не понадобятся? Она ведь будет здесь человек новый, неопытный. Желательно еще кого-нибудь поумней, чем эти две свидетельницы чужой похоти оставить.
— Это да, как-то ужасно тупы обе.
— Давай-ка у наших дур и разузнаем, кого кроме них желательно оставить.
— Давай.
Сказано-сделано. Варя просто встала в тупик, а более ушлая Маняша высказалась за две кандидатуры. От всех остальных она проку не видела.
— Сенные-то всегда при деле — то пыль вытирают, то свежему воздуху ток дают, то обувь всем перемывают или протирают, на каждом шагу они нужны: подай-принеси, послать куда-нибудь по нужде кроме них некого. И немного их — всего пятеро.
А наши в болтовне и мерянье нарядов друг друга большую часть дня проводят, а то и просто полдня спят. Трудимся каждый день мы четверо: я, Варька, Аксинья и Домна.
— А кто-нибудь из этих двух в боярских делах разбирается? Во что одеваются боярыни, чем обычно заняты, о чем между собой говорят? — решил узнать я.
— Это Домна. Капитолина с ней вечно по всяким трудным делам советовалась.
— А чем Аксинья хороша?
— У нее руки золотые. Вдруг порвется чего из одежды, так заштопает — вообще шва не видать. Ксюшка все знает, все умеет, все делает очень быстро. Детей лучше всех обиходит, и вообще душа-человек. А поет — заслушаешься!
— А замужние среди ваших баб есть?
— Так они все при мужьях, на ночь по домам расходятся. Не взяли пока только меня, Варьку и Ксюху.
— А Аксинью почему не берут?
— Всем хороша, да страшна, как смертный грех. Мужики ее сторонятся.
— Ладно, хватит болтать! — скомандовал Богуслав. — Пошли на женской половине порядок наводить!
Бабий бунт был махом подавлен привычным рыком «Запорю!», получки были розданы, шестеро нерадивых девок были уволены, а оставшимся Богуслав сказал:
— С сегодняшнего дня над вами главная Мария. Я уезжаю, она пусть пока командует. Любую из вас может в какой захочет день уволить!
Над сенными властвует Варвара. Получку вам всем раздает новый тиун. Все!
Богуслав ушел бродить по терему по другим делам, а я вернулся в свою комнату. Там, после легкой дремы, очухивался и позевывал Николай.
— Не хочешь в Михайловский собор сходить, Великой Панагии поклониться? — спросил он у меня. — Заодно свечку святому Николаю собственной рукой поставишь, может твоя молитва доходчивей моей окажется, верней.