Непрерывность
Шрифт:
Надя говорила и двигалась очень размеренно и грациозно, чуть томно, как в танце, и ее тонкие руки, пальцы, ноги двигались вокруг неоживленных предметов, делая их участниками действа, оживляя их, как в мультипликации. Она настолько была сама собой, что мужчины в ее присутствии робели.
– Замуж собралась, – вдруг выпалил дядя Андрей. Было видно, что он раздражен. Я знал об этом по секрету, поэтому должен был изобразить удивление.
– Вот оно как! – воскликнул я. – За Антона? – задал я риторический вопрос.
Надя молча кивнула,
– Это здорово! – продолжал я изображать удивление. – Когда свадьба?
– Это неизвестно еще, – пробурчал Капитан, словно сказал: «Свадьбы не будет».
– Дело в том, что мой папа очень невзлюбил будущего зятя, – ехидно сказала Надя.
– Не выдумывай, – парировал я.
– Точно тебе говорю. Наверное, отцовская ревность.
– Это правда, дядя Андрей?
– Какая еще ревность! Каждый отец мечтает сдать свою дочь другому мужику. Именно мужику, а не не поймешь кому!
Надя закатила глаза.
– Я знаю Антона, дядя Андрей. Нормальный, порядочный парень, умный, уравновешенный, видно, что Надю любит…
– Не знаю. Но, по-моему, он какой-то недоделанный.
– Папа, что ты имеешь в виду?
– Вот посмотри на Диму: нормальный мужик, нормальное поведение, адекватное.
– Папа, твой племянник – мой двоюродный брат, перетрахал почти всех моих подруг на своем мотоцикле! Это ты называешь «адекватное поведение»?
– Надька, это ты к чему? – вскрикнул я, застигнутый врасплох.
– Что, правда, что ли? – удивился Капитан.
– Да нет, сгущает краски!
– Так вот, – продолжал Капитан, – он пришел, уже после того, как попросил руки дочери, все было почеловечески, ничего не могу сказать…
– Вот видишь, – перебила Надя, – по-человечески.
– Не перебивай, – остановил ее дядя Андрей. – Тут пришел, я его позвал на кухню, по-родственному, хотел по душам поговорить – о жизни будущей, о том о сем, ну ты понимаешь… У меня для этого случая и пиво было импортное приготовлено. Ну, ты слушай хохму! Я ему говорю, давай посидим, чуть-чуть пива попьем, обсудим житие-бытие. А он мне говорит: «Я пиво не люблю». Я аж растерялся, говорю ему: «А что ты еще не любишь?» А он мне так, на полном серьезе: «Баклажаны».
Тут я не выдержал, это был момент моего злорадства над Надеждой, я не мог, да и не хотел сдерживать смех и засмеялся от самого дна легких. Давясь через смех, я выдавил:
– Баклажан! Он будет Баклажан!
Капитан был доволен произведенным эффектом. Надя поджала губы. «Так тебе и надо, – ехидно подумал я. – За твоих так называемых подруг».
Тут на кухне появилась тетя Ника. Увидев бутылку на столе, она молча, без слов взяла бутылку за горлышко, нашла пробку, закупорила бутылку и строго сказала:
– Ты что, Андрей Михалыч, вдруг? С чего этого на ночь глядя, в простой день? Сейчас выпьешь, а потом будешь всю ночь храпеть, мне спать не давать!
– Мама, вы в разных комнатах спите, о чем ты говоришь? –
– Ну и что! Ты знаешь, какой у меня сон чувствительный?
Тетя Ника боролась с выпиванием дяди Андрея, хотя он совсем не злоупотреблял, знал свою меру. Она всегда говорила о плохой генетике Капитана, припоминая дедовского брата – настоящего алкоголика. Мой же дед, отец дяди Андрея и моей матери, практически вообще не пил. И все разговоры о наследственности с тетей Никой ни к чему не приводили, она была убеждена в потенциальной опасности алкоголизма, нависшей над дядей Андреем из-за его дядьки. Капитан, который никогда не лез за словом в карман, говорил, что тетя Ника в генетике – строгий последователь академика Лысенко.
Мне иногда казалось, что она нарочно делает подобные вещи, чтобы обломать дядьке кайф. Обычно Капитан не капитулировал, вступал в пререкания и откровенно раздражался, но тут, не вступая ни в какие конфликты, дядя Андрей спокойно согласился, даже что-то поддакнул. Я был удивлен метаморфозой. Тетя Ника же, обломав нам кайф, спокойно удалилась с бутылкой. Мы втроем переглянулись. Капитан равнодушно проводил взглядом уходящую жену, потом молча встал, подошел к кухонной полке, открыл дверцу, запустил внутрь руку и достал оттуда стеклянную фляжку коньяка.
– Давайте по одной, пока Лысенко нет.
Он разлил всем по рюмке и тихо сказал:
– За тебя, Надежда! Счастья тебе, хорошей семьи!
– За тебя, Надя! – почти прошептал я и, не выдержав, добавил: – И за Баклажана!
Надя криво улыбнулась. Мы дружно выпили. Дядя встал, опять подошел к кухонному шкафу и тихо спрятал фляжку внутри. Вдруг зазвонил телефон. Надя сняла трубку, приложила ее к уху и алекнула в нее и тут же, не сказав ни слова, отдернула ее от уха и протянула ее мне. В ее глазах было замешательство. Я взял трубку:
– Да.
– Ты что, совсем охренел, что ли? Домой не собираешься? Тогда можешь совсем не приходить! – это Маринка. О, она выпалила все это и повесила трубку. Крик в трубке был настолько громким, что понятно было, что Капитан и Надежда все слышали. Мне хотелось от стыда провалиться вместе с кухонной табуреткой на нижний этаж.
– Что она, охренела совсем, что ли? – пробормотал я, не очень понимая, как выбраться из этой ситуации. Ситуацию спас дядя Андрей: он отправил меня домой.
– Уже поздно, давай отправляйся домой к детям. Спасибо, что зашел.
Между бровями у него была складка. Мы торопливо распрощались.
Конечно, мотоцикл. Мальчишкой все поездки на мотоцикле были однодневными, в основном сводились к тому, чтобы найти девчонку, подхватить ее гдето, найти пустую дачу или квартиру у друзей и сгонять туда и обратно. А сейчас можно поехать далеко, через всю страну, на восток или запад, на юг или север, за тысячи миль, куда – это неважно, останавливаться где придется, есть что попадется и ни о чем не беспокоиться. Ибо будет день – будет пища.