Непримиримость
Шрифт:
— Хотите, чтобы меня кто-нибудь заменил в этом кабинете? — мягко улыбнувшись, вздохнул Герасимов. — Чем я вас прогневал?
— Да господи, Александр Васильевич, как можно?! — Ильин искренне удивился. — О чем вы?
— О том, что, появись я в публичном месте, головы мне не сносить. Нет, нет, я ничего не боюсь, человек я одинокий, существую, а не живу, но ведь чувство долга-то во мне вертикально, им и определяю все свои поступки.
— Хорошо, хорошо, все понимаю, — по-прежнему волнуясь, ответил Ильин. — Но мы ведь можем провести выездное заседание прямо здесь, в здании охраны, на Мойке! Родственников не пустим, только одни адвокаты! Иначе дело повиснет!
Герасимов перекрасил волосы и надел черные очки, показания давал, сидя на стуле и положивши «больную» ногу на спинку стула, стоявшего перед ним, — адвокаты могли видеть лишь его затылок, подсудимых он не боялся, знал, что большинство повесят, а остальных укатают на каторжные работы — оттуда не выходят.
Правозащитник Маклаков демонстративно вышел из зала заседания, когда Герасимов потребовал, чтобы ЦК эсеров предъявил военному суду протоколы, в которых есть записи о том, что акт против царя и Столыпина отменен раз и навсегда, либеральная пресса улюлюкала «Правосудие в охранке»; тем не менее Синявский, Наумов и Никитенко были повешены на Лисьем Носу седьмого сентября девятьсот седьмого года, остальных закатали в каторгу, перед казнью Наумов плакал и молил о пощаде: «Мне лично Александр Васильевич обещал помилование, господа! Пригласите его сюда! Я хочу посмотреть ему в глаза», Синявский брезгливо поморщился: «Как вам не совестно, Наумов! Не унижайте себя перед палачами! Вы же доставляете им лишнюю радость!».
Через неделю после той достопамятной ночи, когда Азеф вновь начал раскручивать дело террора, боевики убедились, что на этот раз все кончится успехом — так серьезен и продуман был план цареубийства.
Азеф в сопровождении адъютанта Карповича (в свое время он по поручению эсеров убил министра Боголепова, поскольку был тогда еще зеленым юношей, вместо казни получил двадцать лет каторжных работ в рудниках, организовал побег, примкнул к боевикам) изучал маршруты следования царского поезда, вышагивал проспекты, по которым двигался кортеж Николая, когда тот посещал северную столицу, высматривал проходные дворы, заставлял боевиков репетировать каждое движение, шаг, жест дело двигалось к концу, как случилось непредвиденное молодой филер с цепкой зрительной памятью увидел на Невском разыскиваемого департаментом Карповича, вместе с городовым схватил его и приволок в охранку.
Как раз в это время Герасимов говорил по телефону с Царским Селом:
— Нет, государю завтра ехать в город нельзя. — Голос его был звенящим, приказным (по просьбе Столыпина царь согласился во всем следовать советам Александра Васильевича). — Его величество может прибыть в столицу лишь завтра, после полудня (В это время Азеф уберет с улиц своих изуверов, все договорено заранее.)
Герасимов испытывал острое ощущение собственного могущества, когда по одному его слову изменялись государственные планы, переносились встречи с министрами, высшими сановниками империи, главами посольств; один его звонок, и все насмарку; ох и радость же быть всесильным, ох и счастье!
Градоначальник звонил в ужасе:
— Мне сообщили, что сегодня государь неожиданно появился на Невском, это правда?!
— Да, истинная правда, ваше превосходительство.
— Нельзя так, Александр Васильевич! Я же не могу нести ответственность за безопасность Его величества!
— Не беспокойтесь, — ликовал Герасимов, — всю ответственность — с санкции двора — я взял на себя.
Когда ему сообщили об аресте Карповича, полковник пришел в ужас, — вся его игра шла насмарку.
И действительно, вечером
— Вы что, — прямо-таки зарычал он, — погубить меня хотите! Вы понимаете, что наделали?! Шутки Рачковского намерены шутить?! Все! Довольно! Расхлебывайте кашу сами! Вашего паршивого царя подорвут как пить дать! Не умеете работать — на себя и пеняйте! Если арестован Карпович, а я на свободе, значит, я его вам отдал! Хватит! Остолопы! Не умеете ценить тех, кто вас же спасает от бомб! Научитесь! Разгильдяйская империя!
Герасимова подмывало ударить Азефа в висок медным подсвечником: ну, гадина, ну, мерзавец, на что замахиваешься, нехристь?! Ан нельзя! Что он без него может? Ничего он без этого паразита не может, не он у меня в руках, а я! Господи, милостивый господи, спаси и сохрани!
— В течение недели я устрою Карповичу побег, — сухо сказал Герасимов, дождавшись того мгновения, когда Азеф замолчит хоть на миг. — Даю слово.
Рано утром Герасимов был в охранке из зубров никого не пригласил отправил экипаж за полковником Глазовым, тихоня, такие и нужны в серьезном деле, дай кость — руку оближут.
Не посвящая Глазова в существо дела, спросил:
— Как бы вы на моем месте поступили с государственным преступником, находящимся в розыскных листах департамента полиции, который случайно попался!
Чуть прикрыв рот ладошкой, Глазов кашлянул и осторожно поинтересовался.
— Видимо, вы ведете речь о человеке, который может представлять интерес? Объект вербовки?
— Нет. Этот человек не пойдет на вербовку.
— Но в нем заинтересован департамент полиции?
— Бесспорно.
— А взяли мы?
— Именно так.
Глазов покачал головой.
— Задача не из легких. Отдавать, конечно жалко. Словно бы каштаны для господина Трусевича из огня таскаем.
— Ну это вы перестаньте, — отрезал Герасимов внутренне порадовавшись ответу Глазова. — Не пристало нам делить врагов на «своих» и «чужих». Дружество, полковник, только дружество всех подразделений политической охраны даст победу… Я задумал комбинацию… И согласно плану целесообразно устроить побег человеку арестованному нами…
— Он взят по своему документу? — поинтересовался Глазов, вопрос ставил осторожно словно кот — лапкой без коготков.
Ах, умен, шельмец подумал Герасимов эк все соображает, с ним нужен глаз да глаз!
— Да, — солгал Герасимов, — по своему. А что?
— Если бы по чужому, — ответил Глазов догадавшись уже что речь шла о Карповиче — то можно обвинить в проживании по подложному паспорту и отправить в тот город где арестант рожден. Для опознания личности. Ну, а по дороге чин который будет везти его в пересыльную тюрьму для этапа, может зайти в лавку табаку купить…
— Ах, если бы он был с чужим паспортом! — снова вздохнул Герасимов. — Ладно Глеб Витальевич (по имени-отчеству назвал впервые, новая интонация отношений: цени, Глазов, жди повышения) спасибо. Мне приятно с вами работать. До скорого.
В тот же день самый доверенный офицер шефа охранки получив инструкции от Герасимова вывел Карповича из камеры посадил в пролетку пожаловавшись, что пришлось взять частника: «Все свои в разъезде» объяснил что везет его в пересылку для отправки на родину для опознания личности, по дороге мучительно зевал и плевался, играл тяжелую похмелку: