Непримиримость
Шрифт:
Вонсяцкий обошел Дзержинского легко взял со стола листочки прочитал вздохнул.
— Письмо Любимой? Детям? То-ва-ри-щам?
— Потомству.
— У вас его не будет.
— Ну уж! Это у вас нет потомства полковник. У меня будет всенепременно.
— Да? Господи как мне жаль вас политиков… Какой-то массовый психоз ей-ей…
Он достал из кармана спички чиркнул поджег листочки реферата дождался пока лижущее пламя охватило их со всех сторон наслаждаясь болью дал облизать огню пальцы медленно разжал их пепел словно черный снег пал на каменный пол.
— Я скажу чтоб вам подослали бумаги Дзержинский. Пишите. А я буду приходить и жечь. У меня с детства нездоровая тяга к огню.
Дзержинский вдруг засмеялся Вонсяцкий смотрел на него с несколько испуганным недоумением.
— Что с вами?
Дзержинский
— Вы что? — повторил Вонсяцкий — Что с вами?
Продолжая смеяться Дзержинский отвернулся к стене и сунул ладони сложенные щепотью, как на молитве под щеку; скула сделалась красной, в бронхах клокотал кашель если засмеешься он удерживается, как ни странно не надо чтобы этот полковник видел как я кашляю а пуще того сплевываю ярко-красную кровь это вправе видеть друзья, но не враги: нельзя радовать врагов, их надо пугать.
Назавтра получил весточку с воли — товарищи рассказывали о том как идет работа по шалуну * ; импульс, приданный делу Феликсом Эдмундовичем, каждый день приносил новые результаты…
«Пусть уйдет, только б молчал!»
После ревельского дела Азеф снова уехал в Европу: "Все, Александр Васильевич! Больше нет сил, выдохся могу сорваться Бурцев снова начал есть поедом надобно сыграть перед ЦК обиду — «ухожу из террора, хватит вы меня не в состоянии защитить ставьте акты сами».
13
Одна из кличек Азефа
Герасимов устроил прощальный ужин сказал что оклад содержания в тысячу рублей золотом будет поступать на счет Евгения Филипповича как и прежде тщательно разобрал меру угрозы со стороны Бурцева: «сплетни у него реального ничего нет пустите через самых близких слушок, что мол Владимир Львович сам состоит на службе в охране шельмуя подвижников хочет опозорить целую эпоху русского революционного движения социалистов революционеров и его авангард — террористов»; интересовался чем намерен заняться Азеф в Европе.
К концу ужина Азеф несколько успокоился, смог опьянеть, пустился в воспоминания, заметив в глазах Герасимова жадный, тянущийся интерес, сразу же закрылся, встав, откланялся, трижды облобызались, жаль, действительно, коронный агент, второго такого не будет.
То, что и после Ревеля вновь обошли званием. Герасимова ударило больно слег с сердечным приступом, левая рука словно онемела, закрывшись на конспиративной квартире, тяжко думал про то, чему "он не дал осуществиться на одном из кораблей во время встречи императоров, пора иллюзий кончилась, полковник; Глазова поздравил с «Владимиром», сначала, впрочем, тоже не хотели давать.
Видеть никого не хотел, впервые ощутил высокую прелесть одиночества, утром приходил «Прохор Васильевич», * начавший служить филером еще тридцать лет назад; подавал завтрак в постелю, отправлялся на базар, приносил продукты, напевая что-то протяжное, горестное: готовил обед, сухонький, маленький, с лучистыми глазами, а ведь табуретку из-под ног Софьи Перовской выбивал!
Врачи советовали Герасимову не ужинать — стакан какао или молока с медом, так что после обеда был один, никто не мешал оставаться наедине с собою самим; именно во время болезни до конца убедился ничего путного в империи не будет, развалится по кускам, царь боится новых людей, тасует привычную ему колоду, — важно, чтоб были из хороших семей древнего роду, а есть голова или нет — не имеет значения; не уставал дивиться тому, что Двор все более интересуется деятельностью тех, кто мог бы стать спасителем монархии, — Милюковым, Родичевым, Шингаревым, словом ведущими кадетами, поступали запросы на компрометирующие материалы про Гучкова, а ведь друг Столыпина, председатель Государственной думы Не могли, видно, простить, что открыто говорил о необходимости передачи исполнительной власти промышленникам, вроде Путилова, понимающим, как ставить дело,
14
«Прохор Васильевич» — одно из конспиративных имен агента охранки «Николая — Золотые очки», умер в Берлине в 1949 году.
Поднявшись на службу Герасимов не вышел, уехал в Кисловодск, там прожил полтора месяца на даче у приятеля, биржевого маклера Тасищенки, Андрея Кузьмича, твердо сказал себе что справедливости ждать не приходится надежда только на собственную умелость, играл теперь на бирже постоянно, деньги хранил в сейфе, в банк не передавал, — в империи все подконтрольно захотят опорочить — в два мига устроят Покупал ценные бумаги, золото, камушки что бы ни случилось — положил в бархатный мешочек и пропади ты пропадом золотое шитье на генеральских погонах".
Вернулся в Петербург посвежевшим уверенным, в правоте избранного курса надо сделать все чтобы, как можно дольше держаться в кресле шефа охраны, ибо информация есть залог успеха на бирже отправился в ювелирный магазин на Невском и, чуть изменив внешность как обычно в таких случаях, прихрамывая купил роскошный перстень с бриллиантом бурского производства: пять каратов, десять тысяч рублей золотом, вложение, на конспиративную квартиру вернулся радостный, сам себе заварил чай, удивился неожиданному звонку в дверь, страх пришел через Мгновение, когда было отправился отворять замок на цыпочках вернулся в кабинет достал из стола револьвер, только потом осведомился чуть изменив голос кто пришел поразился услыхав Азефа.
Войдя в темную переднюю Азеф тяжело обвалился на стул — лицо ужасное синяки под глазами, нездоровая желтизна на висках испарина словно был в жару.
Герасимов рассыпал слова приветствия действительно обрадовался замолчал, увидав что Азеф плачет поначалу-то подумал что это капли дождя у него на щеках.
— Господи Евгений Филиппович, что случилось?
— Я провален, — прошептал Азеф. — Меня выдал Лопухин.
— Да господь с вами, не может этого быть! Он же интеллигентный человек! Высший чиновник был в империи, действительный статский нет, нет не верю! Ну-ка раздевайтесь, пошли к столу что ж вы здесь-то".
Азеф тяжело поднялся, неловко стащил с себя легкое желтое пальто ангорской шерсти бросил его на подзеркальник и шаркая ногами словно старик пошел в залу.
Еле дойдя до кресла Азеф снова рухнул, кресло заскрипело и Герасимов испугался как бы оно не развалилось под слоновой тяжестью друга.
— Во время третейского суда над Бурцевым — всхлипнул Азеф, — все его нападки отбили поначалу. А потом он сказал, что у него была встреча с Лопухиным. И тот дал показания что я. Что я… Вы понимаете?! Меня теперь убьют! Зарежут или пристрелят! Понимаете или нет?! — спросил он жалобно, словно маленький ребенок — А у меня жена Любочка! Дети. Вы понимаете что сделал ваш Лопухин?! Я же на него работа-а-ал — чуть не завыл Азеф стараясь сдержать рыдание. — Он про меня все знает.