Нерон

Кравчук Александр

Покинутый всеми, властитель стал взывать:

— Приведите Спикула или какого-нибудь другого гладиатора, чтобы он поразил меня ударом!

Однако найти никого не удалось. У Нерона это известие вызвало взрыв ярости. Он вскричал:

— Неужто нет у меня больше ни друзей, ни даже врагов?

Он выбежал из комнаты, словно намереваясь наложить на себя руки. Однако вскоре к нему вернулось спокойствие и он начал размышлять, где бы ему на какое-то время укрыться. При этом присутствовало несколько рабов и вольноотпущенников. Фаон, преемник Палланта в управлении финансов, предложил:

— У меня есть загородная вилла между Виа Салариа и Виа Номентана, возле четвертого вехового камня.

Медлить

не имело смысла. Нерон накинул на тунику серый плащ, голову прикрыл шапкой, а лицо платком и вскочил на коня; он был босиком, забыл даже надеть сандалии. Его сопровождали только четверо — среди них Фаон, вольноотпущенник Эпафродит, а также Спор. Ночь выдалась душная, где-то загремело, некоторые утверждали, что земля чуть дрожит. Они проезжали мимо больших казарм преторианцев. Оттуда до них донесся могучий крик тысячи солдат:

— Salve Imperator Galba! [64] Ибо Нимфидий уже действовал. Он оповестил преторианцев, что Нерон отрекся от престола и бежал. В создавшейся ситуации даже самые преданные из них не испытывали никаких угрызений совести и с готовностью провозгласили Гальбу императором.

Поспешно мчавшаяся группка всадников встречала на загородной дороге все новых прохожих, ибо в ту ночь все высыпали на улицы, заинтересованные необычайными новостями. Некоторые из них говорили:

64

Да здравствует император Гальба! (лат.)

— Ого, эти уже преследуют Нерона!

Другие спрашивали:

— Ну, что новенького слышно о Нероне?

В одном месте у дороги валялся труп. Конь встревожился, платок соскользнул с лица Нерона. Случайно в этом месте оказался преторианец-ветеран, он узнал Нерона и закричал:

— Salve Imperator!

Это был последний человек, приветствовавший Нерона. Но сам факт, что его опознали, перепугал императора. Они тотчас же свернули с дороги и поскакали к вилле Фаона боковыми тропами. На пути им встретились камыши и колючие заросли. Они пробирались по ним пешком, с большим трудом; поскольку Нерон был бос, в некоторых местах приходилось расстилать на земле одежду, чтобы дать ему возможность пройти. Наконец они оказались перед задней стеной Фаоновой виллы. Пришлось потратить немало времени на то, чтобы прорубить дырку в стене: прислуга не должна была заметить, что в доме посторонний. Фаон посоветовал императору пока укрыться в яме, образовавшейся при выемке песка. Но Нерон бурно запротестовал:

— Живым я в землю не лягу!

Его мучила жажда. Зачерпнув ладонью немного воды из лужи, он сказал:

— Такова теперь студеная Неронова вода…

Отверстие было готово. На четвереньках император пролез через колючий кустарник и дыру в стене и оказался наконец в маленькой комнатушке, где рухнул на кровать, прикрытую жалким матрацем и старым плащом. Он был голоден и хотел пить, но от черного хлеба отказался, зато выпил немного теплой воды. Приближенные уговаривали его прервать муки ожидания и унижения. Он велел выкопать могилу соответствующей величины, сам указал размеры. Искали также куски мрамора, чтобы положить их на могилу, носили воду, чтобы обмыть труп, и дрова для погребального костра. Нерон лично за всем наблюдал, при этом плакал и хныкал, каждую минуту повторяя:

— Какой артист погибает!

Прибыл посланец с известием от Фаона. Нерон вырвал у него табличку из рук. Узнал, что сенат огласил его врагом народа и объявил поиски —

он должен понести наказание, как велит обычай предков. Нерон спросил:

— Что это за обычай?

— С осужденного в этом случае срывают одежду, шею пронзают вилами и засекают бичами насмерть.

Он ужаснулся. Начал пробовать острия двух своих кинжалов. Но снова спрятал их, оправдываясь:

— Смертный час еще не наступил!

Попросил Спора, чтобы тот уже начал его оплакивать. Потом обратился к остальным:

— Пусть кто-нибудь поможет мне умереть, подав личный пример!

Потом стал уговаривать себя, бормоча то по-латыни, то по-гречески:

— Живу отвратительно, мерзко — такое не пристало Нерону, не пристало, сейчас надо быть благоразумным — ну же, возьми себя в руки!..

Послышался конский топот. Сомнений не было — это погоня! Даже в этот момент Нерон не забыл про поэзию. Он процитировал по-гречески стих Гомера:

— Коней стремительно скачущих топот мне слух поражает…

Он вонзил себе в шею кинжал не без помощи Эпафродита. И тут вбежал центурион с криком:

— Я прибыл на помощь!

Это, разумеется, была ложь, он просто хотел захватить императора живым и получить награду. Попытался плащом остановить кровь, хлещущую из раны. Умирающий прошептал, теряя силы:

— Поздно… Вот это верность!..

То были последние слова Нерона.

Святослав Бэлза

Недостойный ученик Сенеки

А что тираны? Кровь, туман

Да лживой скуки постоянство.

И чем несчастнее тиран,

Тем абсолютнее тиранство.

Фазиль Искандер

Близится к закату XX век, дважды «мистер Икс».

Пользуясь в «низкой жизни» арабскими цифрами, столетия мы почтительно обозначаем римскими. Мы вообще очень многое заимствовали у древних римлян. В частности, названия месяцев, которые поэтому почти во всех европейских языках звучат одинаково или похоже. Некоторые из этих названий происходят, как известно, от имен римских богов (январь нарекли в честь Януса, март — в честь Марса, июнь — в честь Юноны) и властителей (июль — в честь Юлия Цезаря, август — в честь его преемника). Но мало кто знает, что апрель на короткое время был переименован в нероний, и лишь «Закон об осуждении памяти» императора, пожелавшего при жизни увековечить себя таким образом, позволил вернуть прежнее название.

Имя Нерона не сохранилось в нашем календаре. Но оно не просто значится в анналах истории — оно вписано туда огненными буквами, и зловещая фигура этого венценосного лицедея до сих пор видится нам в отблесках страшного римского пожара 64 года.

Гений и злодейство — две вещи несовместные. Однако память человечества в равной степени прочно удерживает имена гениев и злодеев. Бесстрастная муза Клио запечатлевает на своем свитке деяния как тех, кто восхитил, так и тех, кто ужаснул ее. В этом музе Клио усердно помогают ее служители. Так, историк Феопомп сохранил для потомков ставшее нарицательным имя Герострата, который решил обессмертить себя тем, что поджег в 356 году до н. э. (по странному стечению обстоятельств — в ночь, когда родился Александр Македонский) храм Артемиды в Эфесе. И мы помним теперь из числа уроженцев Эфеса не только достойного мудреца Гераклита, изрекшего: «Все течет…» — и почитаемого отцом диалектики, но и презренного маньяка, уничтожившего ради сомнительной славы одно из семи чудес света (такие маньяки, кстати, не перевелись и в наше время — это они бросаются с молотком на «Пьету» Микеланджело, с ножом — на «Ночной дозор» Рембрандта, плещут кислотой на «Данаю» Рубенса, стреляют в Джона Леннона).