Несъедобные
Шрифт:
"А что вы думаете о модной нынче балканской литературе?"
Я сам испугался, настолько нелепым был мой надуманный интерес. Но N. ничего не заметил и с удовольствием разъяснил:
"Балканская литература - приторный торт, посыпанный порохом пополам с корицей и чуть отдающий цыганским дымком. Еще это похоже на сто лет одиночества в пересказе арабского звездочета. Может быть, стиль вырастает из чего-то, что уместно назвать скрытым содержанием по умолчанию; может быть, все происходит наоборот, но не годится, чтобы остался один стиль, как ломкая льдинка вместо
"Простите?
– я уцепился за латынь.
– Нельзя ли перевести? Нашу газету читают люди из самых разных слоев".
"Ну, вычеркни...те, - предложил N.
– Черт тебя побери - может быть, хватит выкать? Ты все равно будешь переписывать".
"Мне так легче, - возразил я.
– Что же тогда вы скажете о западных литераторах? Сейчас входят в силу скандинавские авторы."
N. махнул рукой (я добросовестно шепнул в слепой диктофон: "Машет рукой"):
"Очень много книг, в которых суть становится ясной с первых страниц; остается убедиться в грамотности технического обоснования".
"А так называемая сетевая литература?"
"Читают человека, а не то, что он пишет, - ответил N. непререкаемым тоном.
– Художественное произведение становится продолжением чата. Там, правда, изредка попадаются любопытные вещи. Я знаю один роман, по форме похожий на скорпиона: плотное, мерзкое тело и самоубийственный хвост-довесок, сужающийся, заворачивающийся в крючок и увенчанный жалом.".
"Каковы ваши творческие планы? Не думаете ли вы, упаси господь, отойти от дел?"
"Бестактный вопрос, - N. немного обиделся.
– Но я, так и быть, подскажу тебе лучший способ отвадить писаку от его занятия - заставь его почитать что-нибудь недосягаемое: того же Набокова. Любой писатель мелкой, средней и крупной, но волосатой, руки, который мало-мальски в разуме, обязательно спросит себя: ну куда, куда я суюсь? И между тем, однако, - увлекся N., как раз Набокову приходится особенно несладко... впрочем, об этом после", и он внимательно посмотрел на меня, ожидая главного. То ли ему самому не терпелось, то ли он раскусил меня и догадался, что интервью - неудачная ширма.
Я невпопад подумал, что все литературные жанры сведены к психопатологии. Герои одни и те же, меняются только кондиции. С одними и теми же ублюдками в разных условиях делай, что хошь, а те все смотрят оловянными зенками и подчиняются.
Видно было, что N. больше не хочет отвечать на мои вопросы. Вместо этого он задал свой:
"Ты никогда не замечал, что некоторые творения проталкиваются помимо воли создателя, когда ему вовсе не хочется сочинять, и он занят чем-то другим - насвистывает, читает, спит?"
"Нет, - сказал я довольно резко.
– Мне кажется, что в этом деле всегда лучше руководиться рассудком".
"И добродетелью, - ехидно докончил N.; впрочем, беззлобно.
– А штука, между нами говоря, заключается в том, что это твое собственное я, твой дух, по закону сродства прилипает
"Как тебе будет угодно", - сказал я холодно и напряженно.
N. вынул из буфета намоленное, как я вдруг подумал, блюдце, позвал жену и попросил принести свечи. Та вошла в комнату, всем видом показывая неодобрение затеи; к этому недовольству примешивался испуг. Она взяла какую-то книгу, прочла заглавие и дрожащими руками положила ее на место, вышла вон.
"Свечи, если задуматься, ни к чему, - весело признался N.
– Они, если угодно, дань оккультной традиции, знак вежливости. Таинственная тьма и робкий свет во тьме; вкрадчивое самоуничтожение воска. Будь добр, передай-ка мне яблоко".
Я молча вручил ему огромный плод по имени Джонатан. Увидев мой выбор, N. всплеснул руками, потом засмеялся:
"Не то! Это слишком большое".
И снял с подноса крохотное безымянное яблочко.
"Ты будешь катать его, - угадал я.
– Можно ли ожидать столоверчения?"
"Это занятие не для меня, - ответил N.
– Это наживка для демонов, тогда как духи соблазняются яблоками. Они подлетают, увлекаются фруктовыми корпускулами, застывают - и вот уж полдела сделано. Остается поглубже вдохнуть и принять их в себя".
На это я вздохнул, но по другой причине.
"И кто же наш гость?"
N. потер руки, подмигнул мне и назвал свое подлинное имя.
"Ну да, - он энергично закивал, потешаясь над моим недоумением.
– Разве ты не знаешь? Я вызываю себя. Псевдонимы, как ты догадываешься, в этом деле плохая подмога. Всегда можно вызвать себя одного, ибо только к себя я имею достаточное сродство. Тот, кто заявит обратное - либо шарлатан, либо дурак".
"Но зачем?"- я, стараясь выглядеть поумнее, чем представлялся со стороны, притворился непринужденным вопрошателем и даже лихо выкусил бок отвергнутому Джонатану.
"Очень полезно для сочинителя, - N. принялся зажигать свечи. Откровенно говоря, вызвать духа способен лишь настоящий писатель. Его собственный дух после смерти тела пребывает в подвешенном состоянии. Полководцы, президенты, серийные убийцы недоступны, они в аду. Не достучаться и до рая, - N. дунул на спичку.
– А мы, литераторы, несъедобны, мы существуем в форме безумных, нигде не востребованных фантазий. Я говорил о Набокове: неуемность его фантазии сослужила ему, должно быть, дурную службу. Болтается теперь неприкаянной, призрачной бабочкой на перепутье, и всюду, куда ни торкнется - занято, заперто, входа нет. Горюет, мечтает быть реальным аналогом пошлейшего из своих монстров, каким-нибудь Альбинусом, который пускай и лижет сковороду, а то и вовсе переселился в навязанного воображением мотылька, зато наслаждается определенностью и уверен в завтрашнем дне. Впрочем, черт с ним. Ты готов? Перестань жевать свое яблоко. Это отвлекает. Сиди тихо и наблюдай, хотя я не думаю, что тебе удастся что-нибудь заметить".