Несъедобные

Смирнов Алексей Константинович

Я тоже так считал - в лучшем случае, если сойти с ума и поверить сказанному, N. мог закричать ослом, как только медитация ввергнет его в состояние просветленного эпилептического экстаза. Не сам же он прилетит, белым призраком в ночной рубахе, да с чародейными гуслями.

"Как прикажешь тебя понимать - "несъедобны"?"

"Об этом писал Сведенборг, - сказал N.
– Писатель может вызвать самого себя из загробного мира в форме фантазии, потому что писатели

не горячи и не холодны, они несъедобны, их выблевывают и они живут по ту сторону в виде голого вымысла. Изблеванность из уст Создателя - наихудшая участь. Где именно они находятся - неизвестно. Куда блюет Создатель? Это основной вопрос философии. В экскременты писатели не годятся, но и в кровь не поступают".

Для придания веса своим словам, N. взял со стола стопку рукописей.

"Вот он я, - сказал он просто.
– Причина и следствие".

"Это мастурбация", - негодующе возразил я.

Он взвесил в руке написанное и строго посмотрел на меня:

"Нет. Это самооплодотворение. Откуда, по-твоему, взялись сонные прозрения Кольриджа, Достоевского - Маяковского, наконец? Помнишь его канитель со строчкой про "единственную ногу"? Однако пора - помолчи, пожалуйста. Это не займет много времени".

Делать было нечего, и я повиновался.

Комната N. была бедна обстановкой, сидеть на табурете было жестко; из-под двери тянуло капустной помойкой, в кухне что-то гремело. N., в трусах до колен и вытянутой майке, расположился за столом; ему не хватало лишь карикатурного граненого стакана. Свечи потрескивали; яблочко, чуть порченое, покоилось в блюдце. Я думал, что N. прикроет глаза, но он их, напротив, вытаращил, глядя в одну точку, поверх свечей. Указательным пальцем правой руки он слегка поддел блюдце, и яблоко тронулось в путь; вмешательство же большого, супротивного пальца заставило его сменить траекторию. Я засек время - не знаю, зачем. Происходящее казалось мне надуманным мракобесием. Вдруг я заметил, как N. нахмурился. Он оставил блюдце в покое, и яблоко замерло. N. поднял руку и сделал движение кистью, как будто кого-то приглашая - очень маленького, неразличимого с дальнего расстояния.

"Что ты мне показываешь?
– пробормотал он сердито.
– Что это за чушь?"

N. изменился в лице, на котором теперь проступила отчетливая тревога. Он в нетерпении махнул, и пламя пригнулось.

"Не надо мне памятников и эпитафий, - сказал он гневно.
– Убери же белиберду. Плевать я хотел на итоги - там было что-то еще, перед ними..."

"Хорошо, - минутой позже он вымученно согласился.
– Давай сюда свой список".

Я подался вперед, потому

что N. просунул руку под майку и взялся за холодное сердце.

"Не может быть, - глухо проговорил N.
– Не может быть!" - повторил он в неожиданной ярости, резко встал и смел со стола все - блюдце, яблоко, свечи. На звон стекла прибежала жена, но N. вытолкал ее обратно за дверь. Потом воззрился на меня, не понимая, что я тут делаю. Я оглянулся в поисках какого-нибудь предмета, годного для защиты. Теперь я видел, что N. совершенно помешался. Но мне не пришлось обороняться: взор N. прояснился, он узнал меня.

"Мне конец, - молвил N. убитым голосом.
– Мне явлены послесловия, энциклопедия моих терминов и персонажей в четырех томах, комментарии, аутореференции плюс протяженный мемуар. И ничего сверх. Он говорит, что это все".

"Фантазия безгранична, - я не сдержался и сообщил своим словам беспощадную язвительность.
– Как же так? Не лучше ли обратиться к уму водителю, так сказать, ритма?"

"Мне ни к чему такое водительство, когда водить уже нечем", - N. снова сел, состарившись на двенадцать лет.

"Теперь ты, конечно, повесишься или запьешь?"- я изучал его, зная, что легкость и непринужденность существования не позволят N. выполнить эти действия.

N. мрачно посмотрел в направлении кастрюльного звона.

"Не знаю, - сказал он после долгого размышления.
– Мне не хочется писать эти энциклопедии. Я предпочел бы оставить их в форме нереализованной возможности. Но она, - он кивнул на дверь, - она будет счастлива, - и он перевел взгляд на яблоко, которое откатилось в пыльный угол; на осколки разбрызганного блюдца, на податливые свечи.
– Или не будет", - заключил N.

"Мне пора, - я потянулся за шляпой.
– Надеюсь, мое присутствие никак не сказалось на полноте источника? "

"Нет, конечно, - удрученно отозвался N.
– Тебя же там не было - тебя пристроили в какое-то другое, солидное место. В одно из двух", - он усмехнулся.

Я вышел, не попрощавшись.

Сальера Моцарта оборвалась.

"Вот он весь, - так скажут про N., похлопывая по стопке книжек. Доставьте писателю удовольствие. Возьмите ножик, разрежьте ему страницы, это очень приятно".

Между прочим, все, что я тут понаписал о себе самом - вымысел от начала и до конца. Мне же надо кормиться: вот, блюдце уже вымыто, свечи расставлены, шторы задернуты, а я иду на рынок за яблоками.

Меж духов тоже водятся свои духи, невидимые первым. Они опасны и вероломны.

июнь - сентябрь 2003