Nevermore
Шрифт:
У распахнутой парадной двери я застал Матушку в беседе с Крокеттом — она стояла на пороге, а тот — у самого входа, держа в затянутой в перчатку правой руке поводья двух прекрасных с виду скакунов: одного — гнедого, другого — чалого с красноватым оттенком.
— Добро утречко, напарник, — приветствовал он меня. — А я как раз уговариваю вашу тетушку Клемм не волноваться, если мы не вернемся к ночи, ведь нам нужно проехать изрядное расстояние, пока мы доберемся до этих Аш…
Поскольку я стоял прямо позади Матушки и она не могла
— Ну, пока мы добреемся до тех мест, куда едем, — закруглил он свою фразу.
Надев шляпу и плащ, я прошел мимо тетушки на тихую улочку, и покоритель дикой природы протянул мне поводья гнедого. Приняв из его рук уздечку, я вдел левую ногу в стремя и одним плавным движением вскочил в седло.
— Жаль, погода не исправилась к вашей поездке, — посочувствовала нам тетушка.
— Не так уж она плоха, миссус Клемм, — ободрил ее Крокетт, взлетая на скакуна. — Случалось мне охотиться в такие холодные деньки, что солнце к небу примерзало, когда пыталось выползти поутру! По сравнению с этим нынешний денек — все равно что солнечный июнь. Кстати говоря, передайте мисс Виргинии, что старый Дэви Крокетт хотел бы еще разок послушать ее пение. У девицы голос — что твоя канарейка, распотрошите меня, как медведя, если вру!
— Я так и передам, — ответила Матушка с широкой и радостной улыбкой.
— А от меняскажите, — вмешался я, — что это безрадостное утро на грани зимы и весны стало для меня еще печальнее при мысли, что за весь сегодняшний день я не увижу ее дивного личика!
— Непременно, дорогой! — обещала Матушка, после чего легким манием руки попрощалась с нами и — в тот момент, когда мы развернули коней и двинулись рысью по Эмиш-стрит — напутствовала нас жизнерадостным советом: — Хорошего вам дня, мальчики!
Содержательной беседе с моим спутником по дороге к северной окраине города препятствовала реакция, которую он вызывал у прохожих. На каждом перекрестке его немедля узнавали и пешие, и конные, приветствовавшие его кличами:
«Взять их, Дэви!», «Ура Крокетту» и другими пылкими восклицаниями в том же роде. Пограничный житель принимал эти излияния чувств с благосклонной улыбкой, каждый раз срывая с головы шляпу и звучно рявкая: «Спасибо, мои добрые граждане!», а я молча трусил вслед, против воли обратившись в Санчо Пансу при этом странствующем рыцаре.
Лишь когда мы оставили город далеко позади, у нас появилась наконец возможность общаться. Начало разговору положил полковник, осведомившийся, по какой причине я прервал его на полуслове во время разговора с Матушкой.
— Клянусь, По, у меня чуть голова не лопнула, пока я скумекал, на что, черт побери, вы намекаете! —
Я пояснил, что поступок мой был продиктован заботой о душевном спокойствии тети Марии, от которой я желал скрыть степень своего участия в нынешнем предприятии.
— Мое поведение, — добавил я, — стало естественным выражением того нежного чувства, какое я питаю к тетушке — существу, коему я обязан сыновней любовью и преданностью.
Крокетт повернул голову и присмотрелся ко мне — теперь мы ехали рядом по изборожденной глубокими колеями дороге, которая вилась среди красот сельской местности.
— А что же ваша родная мать, По? Я так понял, бедняги уже нет среди нас?
Точность его замечания я подтвердил меланхолическим вздохом:
— Прекрасная звезда, чей яркий, хотя и кратковременный блеск доставлял безграничное наслаждение всем, кто взирал на нее, моя мать, прославленная служительница Мельпомены Элиза По, скончалась от чахотки в нежном возрасте двадцати четырех лет, когда я едва вышел из младенчества.
Мой спутник прищелкнул языком в знак сочувствия.
— А ваш отец?
Достаточно было любого упоминания о родителе, чтобы сердце мое воспалилось гневом.
— Как ни прискорбно преступать заповеди «Декалога»,самая мысль об этом мизерабельном существе, недостойном звания человека,вызывает у меня самые низменные эмоции. — С минуту я помолчал, желая обрести власть над своими чувствами, а затем продолжал: — Он тоже был актером, хотя столь заурядным, что навлек на себя единогласное осуждение публики и критиков. Более мне о нем ничего не известно, ибо едва миновал год после моего рождения, как он — о, бесчеловечная жестокость! — покинул мою святую, обреченную на гибель мать!
— Ах он, язычник подлый! — с негодованием отозвался Крокетт. — Да такого змея повесить — и то мало!
— Вероятно, именно таковая участь и постигла в итоге лишенного всяких принципов негодяя, ибо он исчез, словно в воздухе растворился, и с тех пор мы о нем не слыхали.
Мы ехали дальше в глубоком, задумчивом молчании.
— Да, По, — произнес наконец пограничный житель, — плохая вам выпала карта в детстве, это уж точно. Ничего нет страшнее в этом мире, чем осиротеть в малолетстве.
— Это страшнее, чем могут вообразить себе те, кого не постигла подобная катастрофа, — подхватил я. Мысль о жестокой судьбе, не только оставившей меня без материнской ласки, но и отдавшей меня на попечение жестокому, лишенному сердца и разумения опекуну, перехватила мне горло и на какое-то мгновение лишила дара речи. Наконец, совладав с собой, я продолжал: — Лишь благодаря душевной доброте моей тетушки впервые в своем злополучном бытии я познал сладчайшее из благословений — безграничную, непоколебимую материнскую любовь!