Nevermore

Шехтер Гарольд

— Джентльмены, джентльмены! — заверещала миссис Никодемус. — Вы пришли на праздник, не нужно ссор!

Полковник смерил француза уничижительным взглядом и, повернувшись к вдове, провозгласил:

— Чур побери, вы правы, миссус Никодемус! Вперед, занимайтесь своим делом, и пусть ваша хорошенькая головка ни о чем не болит. А мы с По разуем глаза пошире. С нами под боком можете чувствовать себя уверенно, точно черепаха, втянувшая голову в панцирь!

И полковник, джентльменски предложив руку мисс Муллени и кивком пригласив нас с Виргинией следовать за ним, позвал:

— Пошли, отведаем эту смачную жратву! — Наклонившись поближе и почти касаясь губами моего левого уха,

он добавил под сурдинку. — И первоклассную выпивку тоже.

— Этот надутый лягушатник распалил во мне жажду, что твой хрен!

Решительно направившись к банкетному столу со своей порывистой спутницей, Крокетт ухватил широкую фарфоровую тарелку и принялся громоздить на нее немыслимое количество провианта.Но не успел и разок вилкой ткнуть, как его обступила толпа поклонников, настойчиво потребовавшая новых рассказов.

— Друзья, я никого не хочу обидеть, — взмолился он, — но дайте мне минутку проглотить что-то из этой провизии!

— Я так голоден, что могу бизона заживо обглодать и его рогом в зубах поковыряться!

Пока первопроходец был занят этим разговором, мы с сестрицей также приблизились к столу — надо сказать, наши костюмы привлекали восхищенные взоры со всех сторон, когда мы рука об руку шли через зал, — и запаслись большим количеством снеди, а я заодно — и пенящейся чашей ромового пунша, поскольку жара в натопленном зале и нервное напряжение, вызванное конфликтом Крокетта с французом, во мне тоже распалили жажду. Напиток оказался чрезвычайно освежающим, я одним жадным глотком осушил полный кубок и тут же наполнил его, а затем обратился к разнообразным деликатесам этого богатейшего фуршета.

Наполнив тарелки, мы с сестрицей выбрали небольшой круглый столик — множество таких столиков было расставлено по периметру зала — и устроились друг напротив друга.

Прежде чем сосредоточиться на ужине, я в последний раз окинул пристальным взглядом зал. Наша хозяйка сошла с трона и обходила гостей, ласково приветствуя всех своих друзей и знакомых. Кое-кто еще носился в бурном вихре танца, иные собирались небольшими группками по трое или четверо, болтая и смеясь, многие, подобно нам с сестрицей, расселись за столами, воздавая должное обильному угощению, и немалая толпа собралась вокруг Крокетта, который, продолжая заглатывать огромные куски пищи, собирался уже приступить к рассказу.

На редкость веселая — радостная — оживленная и подымающая дух сцена.

— О, Эдди! — выдохнула Виргиния, деликатно прожевывая кусочек баранины. — Это самый великолепный, самый прекрасный праздник, на каком ты когда-либо бывал, правда?

— Ну конечно, — с улыбкой подтвердил я. — Но самая великолепная его картина сейчас передо мной.

Сестрица приняла комплимент с благосклонной улыбкой и продолжала осматривать зал; глаза ее так и горели от возбуждения. Я же тем временем приклонил слух к байкам Крокетта, благо сидел всего в нескольких ярдах от края собравшейся вокруг него толпы и голос полковника без труда заглушал легкую мелодию танца.

— Стало быть, вы не слыхали насчет Майка Финка, — громыхал полковник. — Ну, так я вам про него расскажу, чертохватский был малый, а стрелял, что твой господь всемогущий. Был он лодочником на Миссисипи, жил в маленькой хижине в Камберленде, и жена у него была до ужаса хороша собой, а уж любила его — страшное дело! И вот как-то раз мы повстречались с ним в лесу, Майк и говорит: «У меня самая красивая на свете жена, самая быстрая лошадь и лучшее ружье во всем Кентукки, а если кто с этим поспорит, я тому задницу надеру быстрее, чем ураган осыплет

кукурузу»… Во мне тоже норов взыграл, и я ему ответил: «Против твоей жены я ничего не имею, Майк, она жуть до чего красива, с этим не поспоришь, а лошадей у меня и вовсе нет, но разрази меня, если насчет ружья ты не врешь, и это я готов доказать! Видишь, говорю, того кота, который залез на изгородь, примерно в ста пятидесяти ярдах от нас? Пришиби меня, если я ему ухи не отстрелю, а он и усом не поведет»… И я приложил к плечу свою «Старую Бетси» и — раздери меня, если я одним махом ему оба уха не пробил, а волосы коту с макушки так и сбрило, словно я его намылил и бритвой побрил. Зверюга даже не шелохнулась, ему и на ум не вспало, что он остался без ушей — пока почесать их не надумал. Тогда я говорю Майку…

Пограничный житель знай себе угощал поклонников этими нелепыми, но совершенно безобидными фантазиями, а я почувствовал, как небывалое блаженство разливается по всем фибрам моего существа. Я все еще отчетливо сознавал, разумеется, что мы приглашены сюда в качестве телохранителей,а не гостей, и мы возложили на себя величайшую ответственность — неустанно бдеть, чтобы никакая беда не постигла нашу хозяйку во время ее грандиозного празднества. В отличие от остальных гостей, для нас собственное удовольствие было делом второстепенным, если не вовсе безразличным. Но столь приятной, столь добросердечной, столь благорасположенной была атмосфера, что постепенно все мои тягостные предчувствия рассеялись. Насыщенный ароматами воздух — отменное угощение — восхитительный облик моей дражайшей сестрицы — все способствовало тому, чтобы в груди моей разлилось чувство небывалого спокойствия и удовлетворения.

Но вдруг в толпе, окружавшей Крокетта, началась какая-то сумятица. Поспешно бросив взгляд в ту сторону, я обнаружил, что полковник прервал на полуслове свой монолог и сцепился в ожесточенном споре с противником, которого заслоняли от меня стоявшие стеной гости. Неприятная догадка пронизала самые недра моей души. Я быстро поднялся, привстал на цыпочки и сразу же получил возможность убедиться, что мое предположение подкрепляется безусловными фактами. Человек, затеявший ссору с полковником Крокеттом, был не кто иной, как пресловутый Comte de Languedoc!

Миссис Никодемус устремилась к спорщикам, прокладывая себе путь сквозь толпу зрителей, торопливо расступавшихся перед взволнованной хозяйкой. Утерев губы льняной салфеткой, я положил ее на стол возле осушенной чаши пунша и попросил сестрицу подождать моего возвращения. Затем я энергично пробился сквозь толпу к источнику смятения и через несколько мгновений уже стоял рядом с миссис Никодемус перед двумя не на шутку разгневанными антагонистами.

Сложив руки на своем необъятном бюсте, миссис Никодемус умоляюще переводила взгляд с Крокетта на графа и обратно.

— Джентльмены, джентльмены! — восклицала она. — Ваша несдержанность доставляет мне крайнее огорчение! Что на вас нашло, бога ради?

— Жаль причинять вам неудовольствие, миссус Никодемус, — откликнулся полковник, — но этот вот наглостенчивый малый распалил меня, точно печку, чтоб меня повесили!

Миссис Никодемус с недоумением посмотрела на графа.

— Мой проступок, мадам, — возразил тот, — заключался в том, что я позволил себе выразить некоторое сомнениев том, что полковник мог, по его словам, «отстрелить вороне язык, когда она пролетала в сотне ярдов». На это полковник отвечал крайне оскорбительным выпадом против моих соотечественников.