Невиновные
Шрифт:
— Спасибо вам за этот вечер, — говорила она, пожимая ему руку как доброму товарищу.
Так продолжалось больше года. За это время он не сильно преуспел, хотя думал только о ней. Как-то раз зимним вечером в гололедицу она машинально взяла его под руку, и он почувствовал ее тепло.
— Я хотел бы задать вам один вопрос, — сказал он срывающимся голосом, но я знаю, что вы мне скажете «нет».
— Какой вопрос?
— Не согласитесь ли вы выйти за меня замуж?.. Я небогат, но
— Вы очень огорчитесь, если я скажу «нет»?
— Да, очень.
— А если мы поженимся, вы позволите мне не бросать работу?
Скрепя сердце он выдавил из себя:
— Да…
— Тогда я вам отвечаю: «Может быть».
— Когда мы снова увидимся?
— Не очень скоро… Мне нужно поразмыслить…
Она сказала «может быть». Он был так счастлив, что в тот вечер его комната в гостинице казалась ему дворцом.
Он и в самом деле подумывал о том, чтобы открыть собственное дело.
Брассье ему еще ни о чем не говорил. Он рассчитывал снять мастерскую в квартале ювелиров вблизи от улицы Фран-Буржуа. Он стал бы работать один. По сути, ювелирное дело, как он его понимал, было сродни скульптуре, о которой он когда-то мечтал.
Он будет делать украшения необычные, совсем — не такие, какие ему приходится делать сейчас у своих хозяев. И мало-помалу обзаведется собственной клиентурой.
А разве ему не повезло неслыханно в том, что он нашел женщину, которая станет его женой и будет его понимать?
Он подождал три недели и только тогда позвонил.
— Вы уже обедали?
— Нет еще.
— Почему бы нам не пообедать вместе? В первый раз.
— Когда?
— Через полчаса. Вам удобно?
— Да.
Он повел ее в ресторан на Вогезской площади, мимо которого часто проходил, но ни разу не заходил, ибо это, должно быть, был дорогой ресторан.
Они сидели друг против друга за маленьким столиком. Аннет подкрасилась больше, чем обычно, и надела синее платье с белым воротником. Он это отчетливо помнил.
— Сосиски написаны в меню красным. Наверное, это их фирменное блюдо.
— Обожаю сосиски…
Он помнил все, каждое произнесенное ими слово и даже супружескую чету, расположившуюся за соседним столиком. Он был толстый, со складками на затылке и красными прожилками на щеках. Она почти такая же толстая, как он, на пальце у нее бриллиант не меньше девяти карат.
— Вы не спрашиваете моего ответа…
Они пили розовое вино маленькими глотками, и все же в груди у каждого из них стало тепло.
— Потому что боюсь. Вечер такой чудесный, что я боюсь его испортить…
— А если я скажу вам «да»?
— В самом деле?
Он чуть
— Да, это правда. Вы славный молодой человек, и я вас очень люблю. Мы всегда будем добрыми товарищами…
В то время он не придал значения этой маленькой фразе. Теперь, когда он ее вспомнил, она заставила его задуматься.
— Вы довольны?
— Я самый счастливый человек.
— Но сначала надо бы найти жилье.
— Я прямо завтра займусь поисками… Какой район вы предпочитаете?
— Этот… Здесь мой участок… Я тут уже освоилась…
Она умерла, и за все двадцать лет их супружеской жизни он так ничего и не понял.
«Мы всегда будем добрыми товарищами… «.
Разве они ими не были?
— Вы не будете возражать, если я закажу бутылку шампанского?
— При условии, что я выпью только один бокал…
Он позвал официанта. Вскоре им принесли серебряное ведерко, из которого выглядывало горлышко бутылки. Он никогда не заказывал шампанское в ресторане. Он вообще пил его два или три раза.
— За нашу жизнь, Аннет…
— За наше здоровье…
Они чокнулись и выпили, глядя друг другу в глаза.
Потом он проводил ее до дверей гостиницы. И тут она сама сказала:
— Сегодня вы можете меня поцеловать…
Он поцеловал ее в обе щеки и лишь слегка коснулся ее губ.
— Когда я вас увижу?
— В следующую среду.
— Пообедаем вместе?
— Хорошо, но только не в таком дорогом ресторане… — И добавила, немного помолчав:
— И без шампанского…
Так воскрешал он в памяти события прошлого, но это не мешало ему внимательно наблюдать помимо воли за всем, что происходило вокруг. Ему хотелось, чтобы жизнь кончилась, чтобы земля перестала вращаться, ведь Аннет умерла, но, придя в мастерскую, он бросал взгляд в окно, за которым открывалось небо, вот уже несколько дней такое нежно-голубое, а на его фоне отчетливо выделялись розовые печные трубы над серыми крышами.
Он здоровался с каждым, для каждого находил доброе слово, и они, должно быть, полагали, что ему становится легче.
Сейчас он работал за своим верстаком и работал над украшением, которое рисовал, когда появился полицейский и принес ему скорбную весть. Он работал с такой любовью, как будто посвящал драгоценность своей Аннет.
Для него она оставалась живой, и случалось, что у себя дома на бульваре Бомарше он чуть было не заговаривал с ней.
С детьми и с Натали он был более общителен, но оживлялся, скорее, в силу привычки.
Как-то вечером, когда они с сыном были одни, Жан-Жак спросил его как о чем-то самом естественном на свете: