Неволя
Шрифт:
Хасан молча отдал ей салям, прижав руку к широкой груди.
– Я бы хотел поговорить с беком.
– Нагатай-бек болен. Потом, сейчас ночь. Что вам нужно, сотник?
– Из ханского дворца, из-под стражи, бежал Аминь-багадур, враг нашего хана.
– В этом доме нет врагов хана, - твердо заявила Джани.
Сотник в знак одобрения кивнул головой, потом, как бы извиняясь, опять прижал руку к правой стороне груди и сказал:
– Мы должны удостовериться в этом сами.
– И, не дожидаясь разрешения, оборотился к стражникам: - Обыскать двор,
Стражники с факелами разбежались в разные стороны.
– Кто мне покажет дом?
– спросил сотник и поглядел на Джани, ожидая, что она вызовется сопровождать. Но молодая госпожа гордо вскинула голову, повернулась к нему спиной и молча, полная достоинства, удалилась в свои покои.
Михаил сделал жест рукой, приглашая сотника войти в дом. Тот сердито засопел, надул щеки и нахмурился. С большой неохотой он шагнул через порог. Сотник не отважился заходить в господские покои, которые были темны и тихи, а удовлетворился осмотром нескольких приемных комнат.
Михаил повсюду сопровождал его, освещая путь плошкой и объясняя назначение помещений. Когда они проходили мимо чулана, он попытался занять сотника разговором и отвлечь его внимание. Однако это Ознобишину не удалось. Хасан все-таки приметил низкую дверцу, направился к ней и раскрыл её.
У Ознобишина сжалось сердце и предательский холодок страха поплыл по ногам, однако, находясь в Орде, он научился владеть собой и в эту опасную минуту остался бесстрастным, как всегда, - ни один мускул не дрогнул на его лице.
– Что это?
– указал сотник протянутой вперед плетью.
Михаил глянул из-за его плеча. На топчане лежал человек, накрытый саваном; руки его поверх савана сложены на груди; по христианскому обычаю в недвижные желтые пальцы его вставлена тоненькая горевшая свечечка. Костка, стоя на коленях, плача, читал псалмы, время от времени повторяя:
– Господи, упокой душу Феодора, раба свого! Господи, упокой душу...
Сотник поворотил к Михаилу свое плоское лицо, на котором мерцали щели раскосых глаз. Он ждал объяснений.
– Умер раб Федор. Царствие ему Небесное, - сказал Михаил и перекрестился.
– Жеребец копытом вдарил, грудь пробил.
Сотник молча развернулся и пошел во двор, к нему сошлись стражники, четыре факела в их руках горели и чадили. Они теперь были без надобности, и сотник приказал затушить их. Ему помогли сесть на коня. Ни на кого не глядя, невозмутимый и немой, как изваяние, сотник выехал в распахнутые ворота. Стражники вышли следом. Ворота за ними закрыл старый Байдар.
Прислуга, перешептываясь, стала расходиться по своим клетушкам. Михаил возвратился в чулан:
– Жив еще?
– спросил он.
– Жив, - ответил Костка, - но очень плох.
– Слышал я, что у московских князей был в Орде добрый киличий Аминь. Уж не он ли это?
– Кто его знает! Вот придет в себя - скажет.
Так Аминь-багадур был спасен. Никто в доме не знал, что двое русских выхаживают татарина. Никому не могло прийти в голову, что за тонкими стенами чулана скрывается враг хана Науруза, верный
Могучий организм Аминь-багадура, добрый уход Михаила и Костки помогли ему скоро справиться со своей немощью. Через три дня он окончательно пришел в себя, раны его покрылись шершавыми крепкими корками.
Как-то, сидя на диване, полураздетый, потный, потому что его постоянно донимала духота, он говорил шепотом по-русски, коверкая слова:
– Хан отдал ярлык Дмитряй Суждаль, а не дал ярлык Дмитряй Москва. Я ему слово сказал. Меня за то хан плеткой, как собак.
– Аминь сжал свой большой увесистый кулак и пригрозил им: - Пес! Взяли меня стражники. А я одного убил, второго убил, третьего убил, четвертый меня саблей по башке, другой в грудь копьем. Я его - ногой в брюхо. Бежал. И вот... Аминь-багадур развел руки, покачал своей большой, покрытой коротко стриженными черными волосами головой.
– Где мой Халима? Где мой мал дите?
У него остались горячо любимая им молодая жена и двое маленьких детей, и за их жизнь он сильно беспокоился. Он умолял Михаила разузнать о них через скорняка Мамеда, живущего среди ремесленников, у самого базара, где показываться в настоящее время было небезопасно, но Михаил хорошо знал то местечко, все тайные входы и выходы и, одевшись в платье похуже, отправился туда одним ненастным днем. Он вернулся только к вечеру, вымокнув до нитки, и рассказал, что в городе ещё очень беспокойно, по-прежнему ищут Аминь-багадура, за голову которого обещана большая плата. Двое детей его целы и невредимы и находятся у Мамеда, но жива ли жена - неизвестно. Говорят, что её схватили стражники и отправили во дворец.
– О Халима!
– воскликнул потрясенный багадур, свалился с топчана и заметался на полу, рыдая и выкрикивая ругательства. Михаил и Костка испугались, что он убьет себя, пытались унять его. Он не дался им в руки и, точно безумный, буянил и кричал. Они уговаривали его:
– Тихо. Не шуми. И нас погубишь, и сам пропадешь.
Аминь затих, с пола не поднялся, так и лежал, как мертвый, с закрытыми глазами, вытянувшись.
В это время дверь чулана со скрипом приотворилась. На пороге с плошкой в руке стояла Джани. Проходя мимо, она услышала странный шум и решила заглянуть. Увиденное потрясло её. Тонкие брови на бледном лице изогнулись дугами, маленький рот приоткрылся. Некоторое время она молча наблюдала за всеми, потом спросила:
– Что тут происходит?
Никто не ответил.
– Кто этот человек?
Михаил приподнялся с колен и сказал, глядя ей в лицо:
– Этот человек - Аминь-багадур.
Кажется, раздайся сейчас гром, рухни крыша, они бы не так удивили и испугали Джани, как эти слова.
– Аминь-багадур?
– переспросила она упавшим голосом, все ещё не веря сказанному.
Ознобишин кивнул головой. Услыша женский голос, Аминь-багадур приподнялся и сел на поджатых под себя ногах, растрепанный, полуголый, повязки с его ран сползли и открыли страшные лиловые рубцы - на груди и на плечах.