Нейромант
Шрифт:
Фрисайд. Фрисайд многогранен, и далеко не все его грани видны туристам, снующим вверх-вниз по гравитационному колодцу. Фрисайд – это бордель и банковский центр, дворец наслаждений и свободный порт, город пионеров и роскошный курорт. Фрисайд – это Лас-Вегас и Висячие сады Семирамиды, орбитальная Женева и фамильное гнездо чистокровного (на манер призовых кошек и собак), опутанного густой сетью близких внутрисемейных браков, промышленного клана Тессье и Эшпулов.
В Париж они летели лайнером «Ти-Эйч-Уай», первым классом, и сидели все вместе: Молли у иллюминатора, рядом с
Молли перегнулась через Кейса и ударила Ривьеру по щеке:
– Не надо, малыш. Кончай шуточки. Еще одна сублиминальная срань, и тебе будет не как сейчас, а очень больно. Здоровье твое драгоценное ничуть не пострадает, а я получу огромное удовольствие.
Кейс оглянулся на Армитиджа. Лицо абсолютно спокойное, во внимательных голубых глазах ни тени раздражения.
– Верно, Питер. Кончай.
Кейс посмотрел на Молли. Мелькнула и тут же исчезла черная роза, лоснящиеся, как кожа, лепестки, черный стебель с блестящими металлическими шипами…
Ривьера кротко улыбнулся, закрыл глаза и тут же уснул.
Молли отвернулась к иллюминатору; в темном стекле отразились два серебряных круга.
– Ты ведь летал уже в космос? – спросила Молли, глядя, как Кейс устраивается на толстом податливом темперлоне амортизационной койки шаттла.
– Да нет. Я и вообще почти не летаю, только если по делу.
Стюард прилаживал к его запястью и левому уху датчики.
– Надеюсь, тебя не прихватит СКА, – сказала Молли.
– Воздушная болезнь? Ни в коем разе.
– Здесь не совсем то. В невесомости пульс твой участится, а вестибулярный аппарат на время сбрендит. Появится рефлекторное желание удрать неизвестно куда и соответствующий прилив адреналина.
Стюард переместился к Ривьере и вытащил из кармана красного пластикового фартука очередной набор датчиков.
Кейс отвернулся и попробовал различить очертания старых пассажирских терминалов аэропорта Орли, но увидел только мокрый бетон изящно изогнутых отражателей выхлопа. На ближайшем из них красовался какой-то арабский лозунг – красные закорючки, напыленные из аэрозольного баллончика.
Кейс закрыл глаза и сказал себе, что шаттл – это просто очень большой самолет, который очень высоко летает. Вот и пахнет он как самолет – одеждой, жевательной резинкой и выхлопными газами. Из динамиков доносилось негромкое позвякивание кото. [11] Оставалось только ждать.
Прошло двадцать минут, и мягкая, непомерно тяжелая лапа перегрузки глубоко вдавила его в темперлон.
На практике СКА – синдром космической адаптации – оказался еще хуже, чем в описании, но все быстро кончилось, и Кейс заснул. Когда стюард его разбудил, шаттл уже маневрировал среди посадочных терминалов.
11
Кото –
– А теперь сразу во Фрисайд?
Кейс с тоской взирал на крошку табака от «Ехэюань», которая выплыла из его нагрудного кармана и теперь дразняще плясала перед носом. Пассажирам шаттлов категорически запрещалось курить.
– Нет, программа поменялась, обычные закидоны нашего начальничка. Теперь мы направляемся на Сион. Точнее, в кластер Сион. – Молли тронула пряжку привязной системы и начала выбираться из нежных объятий амортизирующего пластика. – Маршрут, мягко скажем, странноватый.
– А чего?
– Растаманы – с дредами, все дела. Их колонии лет уже тридцать.
– Да кто они такие?
– Увидишь. Мне-то один хрен, растаманы там или не растаманы. Ну а ты сможешь там хотя бы покурить.
Сион основали пятеро рабочих, которые отказались вернуться на Землю: повернулись к небу передом, к гравитационному колодцу – задом и начали строить. Пока центральный тор не закрутили и не создали в нем тяготение, все они страдали от вымывания кальция и сердечной недостаточности. Пузырь такси подплывал к корпусу Сиона, сваренному на живую нитку; на взгляд Кейса, эта устрашающая конструкция сильно смахивала на латаные-перелатаные лачуги стамбульских трущоб – разнокалиберные, неправильной формы плиты обшивки, то здесь, то там растафарианская символика и накорябанные лазером имена строителей.
Молли и тощий сионит по имени Аэрол помогли Кейсу справиться с невесомостью и препроводили его по недлинному переходу внутрь малого тора. За очередным приступом головокружения Кейс не сразу и заметил, что Ривьера и Армитидж куда-то исчезли.
– Сюда, – сказала Молли, проталкивая его ноги в узкий люк, проделанный вроде бы в потолке. – Хватайся за перекладины. Ты сейчас представь себе, что спускаешься, и все будет тип-топ. Чем ближе к внешнему периметру, тем больше тяготение, так что это и вправду спуск. Сечешь?
Желудок Кейса яростно протестовал.
– Все, брат, будет в порядке, – обнадежил его Аэрол, сверкнув золотыми зубами.
Как-то так вышло, что конец туннеля оказался его дном. Кейс вцепился в несильное тяготение, как утопающий в спасательный круг.
– А ну-ка, вставай! – прикрикнула на него Молли. – Ты что, целоваться с палубой собрался?
Кейс обнаружил, что лежит ничком, раскинув руки. Что-то стукнуло его по плечу. Он перекатился на спину и увидел толстую бухту эластичного троса.
– Будем строить хибару, – сказала Молли. – Помоги мне натягивать веревку.
Кейс оглядел обширное, совершенно пустое пространство и заметил, что всюду приварены стальные кольца – безо всякой на первый взгляд системы. Они растянули трос по какой-то сложной, придуманной Молли схеме и развесили на нем обшарпанные листы желтого пластика. Во время работы Кейс постепенно ощутил, что кластер сотрясается от музыки. Называлась она даб – чувственная мешанина, состряпанная на основе огромных фонотек оцифрованной поп-музыки; она, по словам Молли, являлась некой частью религиозного ритуала и создавала чувство общности. Кейс поднял один из желтых листов, легкий, но очень громоздкий. Сион пропах вареными овощами, человеческим потом и марихуаной.