Нейронная одержимость

Стаматин Александр

Многоголосый выдох окатывает меня всем спектром запахов. Я прикрываю глаза, но память мне не отвечает. Произошло что-то плохое, или шпион отделался лёгким испугом

— Политииииииическая, — махнул рукой Панкрат.

— Иным это хуже смерти, — пожал плечами подмастерье. — Ты как, кура, согласен?

— Ну к верхушке шпиля его теперь точно не пустят. Рожа теперь будет не та.

— Да выпутается, паук… да паук и есть, а не Лука! Хитрово такие… всегда выпутываются. Скоро и этот выплывает, обязательно выплывет, с чистейшей разрядной книгой и чистейшей

совестью, прям как обкакавшийся малец.

На спине у обезумевшего от счастья парня начали раскладывать тетради в кожаном переплёте, а словоохотливый Панкрат ведает мне, почему не любит Хитрово. Всё просто — этот великий и хорошо расплодившийся великий дом сделал себе состояние на шпионах. Они работают на всех и готовы настучать даже на родную мать — а на местные законы и местные же святые тексты чихали с верхушки шпиля, ведь их услуги нужны всем.

— Не скажи, дядька, среди них и книгочеи великие есть…

— Нет, Игнат, может, и есть, но и те книгочеи не Лаодикии честные. Эти бледнявки сидят в Пургатории, как в саду, и тащат бесов, как орденская гончая. Вот только церковники их в топку пускают, а эти, — мужик кивает на помост, где на тощей спине под окрики и вой догорает разрядная тетрадь, — их тащат нам в головы и в дома. Не доведёт это их до добра, ой не доведёт…

Панкрат рассуждает ещё минут с десять на тему заковывания бесов в металле и пластике. Мне нравится, что даже в поливании «бледных» и «глазков» (сжигаемый стяг намекает, что око в треугольнике — символ великого дома Хитрово) не срывается до глупых оскорблений и не допускает неточного отношения к своему делу. Это может пригодиться, и когда Луку уводят на «выдачу головой» (то есть — позорное оскорбление при всех гостях Каллиника), я беру контакты панкратовой мастерской. А после — аккуратно ухожу с площади. Тем более, что в желудке неприятно урчит.

Я не захожу в первую попавшуюся корчму. Обязательно встречу церковников, а вот свободное место не найду. Память подсказала, что проще будет посидеть в тихом зале поближе к реке. У приметных, знакомых мест я поворачиваю — и натыкаюсь на знакомую вывеску с чашей. Интерьер меня не очень радует. Потёртый пластик, замызганное дерево столешниц и яркие голограммы свечей. Правда, бармен узнаёт меня мгновенно.

— О, Адриан. Тебя уже ждут, — он подмигивает. — Вроде настроены нормально. Тебе как обычно же?

— А то, — бурчу я, искренне надеясь, что Адриан именно так бы и поступил. Хватаю пиво в весьма увесистой кружке и не менее массивное железное корытце с какой-то мясной снедью.

Трое бледных амбалов, едва завидев меня, встают с мест. Я откладываю корытце (хочется ещё поесть) и отхлёбываю прилично пива. Неплохое — с явной пшеничной ноткой, лёгкой горчинкой и без лишнего кисло-сладкого привкуса. Дожидаюсь настороженных взглядов. Делаю ещё глоток, с весельем наблюдая, как посетители спешно собирают вещи.

— Милсдари любезные, не меня ищете?

— Адриан? Кура?

— А если и кура, то что — нельзя хмельного испить?

Вместо ответа наиболее

крупный и нетерпимый, с забавной тонкой косичкой вместо традиционной для остальных лысины, начинает доставать что-то, подозрительно напоминающее ствол. Я не дожидаюсь его появления и усиленной рукой отправляю в полёт кружку с недопитым пивом. Быки откровенно замирают, пока толстое стекло пробивает маску и вминает кости носа в лицо незадачливому стрелку.

— Мужик, ты чего…

— А нахрен ему доставать ствол? — логично возражаю я.

— Да какой ствол, так — печать дома великого…

Я вкладываю всё накопившееся раздражение в пяток матерков и едва не пропускаю, как к ним присоединяется ещё один. Жилистый, бледный — но не лысый. Глаза — маслянистые, взглядом не встречается. Багрово-бронзовые цвета одежд намекают на какой-то левобережный дом, а вот семейная бледность, видать, передалась от обитателей хитровских тёмных залов и потаённых каморок. Тааак. Вот ты, Коля-Николай и попал в оборот. Старые грешки Адриана? Местные безопасники? Предложения, от которых не стоит отказываться?

— Прошу прощения за моих подчинённых. Они не привыкли, что в подулье может случиться… всякое. Присядем? Мы с вами лично не общались, только перебрасывались словесами в Пургатории.

— С удовольствием, — я даю отмашку бармену на тему пива. Девка приносит мне и корытце, и напиток. Я ему и в оба глаза слежу за «знакомцем». Его быки уносят куда-то нокаутированного (надеюсь, не убитого) амбала.

— Вы не представились.

— Зинтрин, — шелестит парень и опускает взгляд. — Предпочту не называть фамилию — ведь кругом пчёлы-ищейки. Скажу лучше так — на моей печати есть ключи.

Два ключа? Нет, три, подсказывает мне память. Три ключа на гербе Великого Дома Уар. Левобережные воины, обороняющие Нижнедонск и его засечные черты от Великой степи и того, что ей рождается. Странно, не похож он на них. Плод династического брака? Возможно, да и охранники с кем попало не ходят. Птица высокого полёта спустилась в трактир «У чаши», хоть и не с самого гнезда.

— Вы хотите мне что-то предложить или о чём-то узнать?

— Мне, конечно любопытно, куда вы пропали из сети почти на двое суток, но я уважаю чужие тайны. Хоть кузены по маме бы за такое по голове не погладили, — хихикает хорёк. От грубоватых Уаров в нём только волосы и фамилия. Не более того. — Мне нужно кое-что доставить на Левый берег и доставить срочно, но церемониальные встречи в Птичьем улье не позволяют мне отлучиться.

— Физическая доставка — не мой конёк. Тем более мосты сто я т из-за сегодняшних событий.

— Но вы изворотливы, как уж. Сумеете. Тем более — за крепкую плату.

— Насколько крепкую?

— Как пятьдесят денариев.

— Не меньше сотни, — отрезаю я.

— Пусть сотня, — играет желваками Зинтрин. — Но — этим вечером. Пакет срочный и не должен попасть в руки церковникам. Особенно — церковникам дома Каллиник.

— Надеюсь, внутри не спрятан инфодемон?