Нейропат
Шрифт:
Он прижался головой к стене, боясь, что его вот-вот вырвет. Злонамеренность не входила в состав его качеств, как он ни старался...
«Идиот. Какой идиот!»
Что он делает? Уж не стыдно ли ему? Небось этого ей, суке, и хотелось.
Кроме того, они, вполне возможно, запугивали ее.
— Я хотел сказать «привет»! — донеслись с кухни всхлипывания Фрэнки.
Томас вошел и увидел, что Рипли уставилась в пустую миску из-под хлопьев.
Когда позвонили в дверь, Томас вскочил на ноги.
— Черт-черт-черт! — пробормотал он сквозь стиснутые зубы.
— Где мама? — крикнул Фрэнки.
Томас
«Вот уж любит нос совать, куда не просят», — подумал Томас, не в силах сдержать злую усмешку.
Он неохотно открыл дверь.
— Выходной? — спросил Миа, прислонясь к дверному косяку.
— Сказался больным. Думал хоть чуточку разгрузить тебя от детей.
Миа кивнул со скептическим взглядом персонажа мультика.
— Итак, — с явным удовольствием произнес он, — приезжало ФБР...
— И еще кое-кто, — сказал Томас.
— Пытали всю ночь?
Томас закрыл глаза, улыбнулся, затем смирился с неизбежным.
— Заходи, Миа, — сказал он. — Я тебе все расскажу.
И, не удержавшись, добавил:
— Знаешь, а тебя насквозь видно, словно ты в пеньюаре.
Высоко подняв брови, Миа перешагнул порог и прицелился в Томаса, изобразив пистолет из пальца.
— Миа! — в один голос закричали Фрэнки и Рипли.
Пока Томас менял халат и боксерские трусы на джинсы, рубашку и блейзер, Миа рассадил детей перед телевизором. Заварив еще кофе, Томас присоединился к своему соседу номер один за кухонным столом. Около часа они обсуждали события двух предшествующих дней. Хотя во многих смыслах Миа стал его лучшим другом после развода, Томас избежал малейшего упоминания об интрижке Норы с Нейлом, равно как и о ночи, проведенной с Сэм. Он должен сперва сам во всем разобраться — по крайней мере, он так думал.
Выслушав его, Миа глубоко вдохнул и сказал:
— Ух ты!..
— Насыщенные деньки получились.
— Ты так думаешь? — Миа провел ладонью перед лицом, словно стараясь отмахнуться от всего этого безумия. — Знаешь, что говорит Маркс?
— Никогда не слышал, — ответил Томас.
Миа цитировал Маркса, как другие цитируют какого-нибудь доктора философских наук.
— Что касается человека, то корень происходящего всегда в самом человеке. — Миа фыркнул, будто в этих словах ему почудилось что-тосмешное. — Не думаю, чтобы он имел в виду мозги, хотя...
— Нейл болен, — мрачно произнес Томас.
— Похоже, ты не очень-то в это веришь.
Что-то в этом замечании вызвало у Томаса легкое покалывание по всему черепу.
— Как я могу в это поверить? Он просто поддерживает начатый когда-то разговор. Чего только не случается в жизни! Ураганы сносят стоянки прицепов. Бомбы попадают в кафе. Рак распространяется. Артерии закупориваются. Каждый вдох, каждое биение сердца — смертельный выстрел. Да, вот так происходит все в мире, и только наша психологическая узколобость мешает это понять. Единственное, что хочет сказать Нейл: то же самое творится с нашими нейронами. Каждая наша мысль, каждое переживание — результат случайных, как брошенная игроком кость, синаптиче-ских сигналов. Бесцельная статистика.
— Уж во всяком случае, так не кажется.
— А почему так должно казаться?
— И что? — спросил Миа, созерцательно поиграв прядью и сведя глаза к переносице.
Томас глубоко вдохнул, ощутив запах нагретой пыли и вспомнив о съеденном беконе.
— А то, что, когда мы выбираем, решаем, надеемся, боимся или что угодно, это ничем не отличается от того, что мы видим или слышим: мозг выпадает из общей картины. Мы не переживаем того, что делает переживание возможным. Все нейрофизиологические механизмы, порождающие принятие решений, надежды, страхи и так далее, лишь обрабатывают, не будучи обрабатываемы сами. Для нас любая мысль рождается ниоткуда, представляет нечто вроде... абсолютного начала, так что кажется, что нам каким-то образом удается избежать причинно-следственных связей и эффекта, лишь запутывающего все вокруг нас, включая наш мозг. Сознание напоминает белку в колесе, всегда пребывающую в движении, но каким-то образом не трогающуюся с места. Для нас существует только здесь и сейчас. У нас неизбывное чувство, что мы могли бы поступить иначе, поскольку наш выбор, как всегда кажется, стоит у истоков события, а не в его середине.
— Ну и ну! — с сомнением в голосе протянул Миа.
— Сейчас, — сказал Томас, поднялся и взял со стойки лежавшую на ней двадцатипятицентовую монету. — Гляди.
Он показал Миа пустые ладони, затем сжал пальцы. Когда он разжал кулаки, четвертак тускло поблескивал в середине правой ладони.
Миа рассмеялся.
— Здорово!
— Похоже на колдовство, правда?
Миа кивнул, лицо его вдруг стало задумчивым:
— Ты будто достал ее ниоткуда...
— А теперь гляди внимательней, — сказал Томас, снова повторив весь фокус, так что на этот раз Миа мог все время следить за четвертаком. — То же и с нашими мыслями. Кажется, что они возникают ниоткуда, но только благодаря нейрофизиологической ловкости рук: мозг сам дурачит себя собственными фокусами. Они кажутся волшебством. Чем-то необычным. Сверхъестественным. Спиритизмом... Убери костяшку — и никакой разницы.
— Но разница есть, — возразил Миа. — Мы — это наши мысли.
Томас кивнул.
— Именно. Мы — это наши мысли. Мозг мельком замечает их в замочную скважину, видит магию там, где ее вовсе нет...
Казалось, Миа сознательно избегает глядеть на Томаса, словно проверяя его слова собственными непосредственными впечатлениями.
— Выходит, мы с тобой сидим, значит, здесь...
— Как два биомеханизма, обрабатывая входящие импульсы, исторгая поведенческие выхлопы, которые, в свою очередь, становятся дальнейшими входящими импульсами. Все причины, цели, смыслы не более чем результат того факта, что нервный механизм, ответственный за сознание, имеет доступ лишь к мельчайшей доле процессов, происходящих в нашем мозгу, — крохотной доле, которая и вносит всю путаницу. Вне ее не существует ни причин, ни целей, ни смыслов. Просто... — Он пожал плечами. — Просто происходит всякая ерунда.