Нейропат
Шрифт:
— Они использовали меня как наживку, чтобы найти дядю Кэсса. Помнишь Сэм, мой сладкий? Папиного друга?
Кашель, судороги.
— Сэм собиралась пожертвовать мной. — Томас с трудом проглотил слюну. — Когда все шло к тому, что меня зарежут на алтаре, она решила принести в жертву и тебя.
Фрэнки отбивался своими ручонками, царапая кожаную обивку.
— Ты мой, ты ведь это знаешь. Не важно, что там говорит дядя Кэсс.
Глаза — выпученные, как у быка на бойне. Вопль.
— Принести в жертву, — разрыдался Томас — Жертвуют всегда отцы.
Он
Держа превратившуюся в абстракцию дорогу на периферии зрения, он нацарапал адрес нового места на салфетке «Тако белл» [54]– где-то в Коннектикуте.
— Я могу на тебя положиться? — спросил он искаженный голос.
54
Сеть мексиканских ресторанов.
— Все сводится к догадкам, Паинька, — ответил Нейл. — А чьи догадки стоят того, чтобы из-за них подыхать?
Томас отключил телефон, мельком взглянул на пронзительно кричавшего сына. Посмотрел назад, на светящуюся в лучах летнего солнца дорогу, провожая взглядом землю обетованную — асфальт и кирпич. Горизонт, как всегда, не сокращал и не увеличивал расстояний, а все, что было поблизости, тут же сметало куда-то назад, в бездонную воронку.
О контроле он уже и забыл. Ему оставалось только одно — прерываемая рыданиями мольба: «Фрэнки-тс-с-тс-с-пожалуйста-Фрэнки-тссс-пожалуйста...»
Пустые слова. Трогательные слова. Слова, которые могли только хрипеть и пресмыкаться перед ужасными воплями сына, перед самой древней молитвой из всех. Первая великая передача.
Все, все обладало абсолютной проводимостью. Горы. Океаны. Даже звезды. Но все оставалось глухо. Ничто не внимало. Хруст черепов миллионов агнцев в челюстях миллиона львов. Миллиарды человеческих воплей, из которых не был услышан ни один. Только моментальный блеск в бездонных глубинах. И того меньше...
Никаких последствий, лишь неизбежность. И острие ножа, вонзающееся все глубже.
Умирают только дети — наконец понял Томас. Маленькие. Беспомощные. Ничего не понимающие.
В конце каждый становился ребенком.
Это казалось почти нормальным. Захолустье, старый друг, машущий с крыльца. Летний ветер, стремительно проносящийся сквозь ветви деревьев. Ребенок, которого надо поднять с задницы.
Голоса у Фрэнки уже не осталось, он давно без остатка истратил его на крик. Теперь он просто царапался и корчился, как умирающий наркоман. Лишь выкатившиеся из орбит детские глаза и старческая гримаса повествовали об ужасе, который волнами накатывался на его душу.
Это не мог быть его сын.
Этого не могло быть.
Томас поднялся по бетонным ступеням, оглядел белый, в колониальном стиле фасад, покосился на брызжущее светом солнце. Моргая, посмотрел на Нейла; мысли его были уже по ту сторону надежды или ненависти.
Неприкрытая улыбка. Воспаленные глаза.
Нейл придержал дверь так, чтобы он
— Эх, Паинька, — произнесла тень. — Пора бы уже знать. Не важно, каковы правила...
Мир рушился, подернутый бледновато-млечной дымкой.
«Меня заносит».
— Центральная нервная система homo sapiens , — говорил Нейл (хотя, когда он начал говорить, Томас припомнить не мог), — это совсем не то же, что сердце или желудок. Это не какой-то определенный орган с отдельными функциями. Очень многое в структуре нашего мозга предопределяется другими. В определенном смысле, Паинька, существует только один мозг, простирающийся по всей поверхности земного шара, энергично перепрограммирующий себя в ключ к тайнам мироздания. Единая центральная нервная система с восемью миллиардами синапсов.
Томас был намертво пригвожден к какому-то аппарату, почти вертикально. Что-то мешало ему повернуть голову. Ни единая клеточка его кожи, ни единый волосок не мог пошевельнуться. Череп его был словно припаян или замурован, став частью дома. Подняв глаза, он мог увидеть над бровями металлический край чего-то, не более. Комната перед ним была просторной: стены из шлакобетона выкрашены белой краской, незаконченный потолок заливал ослепительный флюоресцентный свет. Судя по расположению углов, он догадался, что находится в центре комнаты, но не видел ничего сзади. Справа в углу были сложены коробки, рядом стояла низкая тележка. Прямо перед ним были тесно составлены два стола с наваленными на них плоскими дисплеями, клавиатурами и несколькими незнакомыми Томасу устройствами. Нейл, в шортах и сандалиях, повернулся и присел на корточки перед открытой коробкой. Поблескивали неровно залитые застывшей пенкой трубки.
Нейл подошел к нему, держа вверх иглой шприц в обтянутой резиновой перчаткой руке.
— В данную минуту, мой друг, ты и я — единственные синапсы, имеющие какое-либо значение. — Он наклонился вперед, и Томас почувствовал резкий укол в шею. Нейл протер пятнышко комочком ваты. Подмигнул. — Кое-что, чтобы ты побыстрее отошел от анестезии.
— Фрэнки... — хрипло произнес Томас.
Казалось, это единственное слово, которое он в состоянии выговорить.
Красивое, мужественное лицо омрачилось.
— В плане произошли небольшие изменения, Паинька.
— Фрэнки! — пронзительно вскрикнул Томас.
Брызжа слюной, он стал биться, стараясь высвободиться из зажимов, которые его держали. Взгляд Нейла заставил его замолчать и притихнуть. Это было нечто, лишенное членов или придатков, обладавших хватательной способностью, нечто вроде змеиной души, такое же недосягаемое, как ухмыляющийся нацистский офицер или вооруженный ножом африканский повстанец с горящим взором.
— Не надо беспокоиться.