Незафиксированность

Царицын Иван

– Да я не числюсь в этом отделе. Меня тут вообще не должно быть.

– Я плевал где ты числишься.

Колпак жевал финик. Потом выплюнул косточку в мусорное ведро и сказал:

– Это ж формальность. Ну будет где-то висеть это распоряжение, их всё равно никто не читает.

– Да не должен я этим заниматься, не мои обязанности.

– Подотрись своими обязанностями, – сказал Великанов. – Есть указание начальства, кого назначать.

– Я пишу заявление на увольнение, – сказал Кирилл.

– Подожди, – Колпак выудил из ящика финик. – Я говорю тебе, это формальность. Никакой дополнительной работы с тебя требовать не будут.

Затем он добавил:

– Куда ты пойдёшь? Ты у нас уважаемый

специалист, а кому ты там будешь нужен? – Колпак выплюнул косточку финика в ведро. – Тебя здесь ценят.

– Переделайте распоряжение сегодня, – сказал Великанов. – Начальство ждёт.

– Не гони, – Колпак смотрел на Кирилла. – Просто имя другое вставь, это ж две минуты.

– А сейф где я возьму?

– Заявку напишем в тыл, дадут тебе этот сейф, проблема что ли?

В половину девятого охранник делал обход и с удивлением обнаружил свет в одном из отделов. Там сидели два молодых человека.

– Что вы, парни, домой не идёте? – поинтересовался охранник.

Кирилл и Сашка одновременно взглянули на часы. Весь вечер они занимались тем, что вносили в программу данные людей и печатали паспорта. Они напечатали много паспортов и завтра им нужно будет допечатать совсем чуть-чуть.

– Пойдём уже домой, – сказал Сашка…

…Глотнув свежего воздуха, Кирилл почувствовал себя живым, настоящим, где-то глубоко внутри шевельнулась гордость за проделанную сегодня работу. Сейчас он был специалистом, который способен решать рабочие задачи и без которого весь процесс встанет. Он был встроен в целую систему (очень важную систему) и от своей закреплённости, устойчивости и неизменности испытывал глубокое удовлетворение, он мог говорить о себе как о специалисте и не испытывать при этом сожаление – ведь сделано много и сделано им самим. Он не даром ест свой хлеб. Кирилл увидел Великанова, тяжко ковыляющего через парк, и подумал о том, как живёт этот человек: слепо и бездумно, зная о себе лишь то, что он одно из полицейских званий? или он судит о себе как о чём-то большем, чем звание? Ну нет: в глазах цвета полицейского кителя Кирилл не видел ни малейшего проблеска рефлексии, и это навевало его на размышления: «А как живу я сам?»

Кирилл перед лицом одиночества

Оскудение разума и духовной жизни тревожило Кирилла уже давно. Никакие парадоксальные, абсурдные мысли больше не приходили ему в голову. Мысль его стала отчётливой и логичной, выверенной и заточенной под определённую цель – исполнение должностных обязанностей и выживание. Его духовные потребности отцвели, а прежние плоды их безвозвратно сгнили. Гниль наполнила сердце. Из гнили родилось то единственное, чем Кирилл был способен заполнить свободные минуты – скудная жратва и просмотр порнороликов. Каждый вечер – сначала жратва, потом порно. И каждый вечер за стеной в чужой квартире плакал ребёнок, плакал в те самые минуты, когда Кирилл вожделел очередную виртуальную фантазию.

К концу рабочего дня физическая усталость сковывала и тело и разум, и если когда-то Кирилл перед сном способен был почитать книгу, то теперь несколько страниц текста вгоняли его в сон. Вдохновение умерло. Умерло желание созидать. Знания о прочитанном, гуманитарные и технические знания, и без того скудное знание английского и немецкого языков, заученные ещё в школе стихи, всё о чём он думал и размышлял, весь тот опыт который он осмыслил почти за тридцать лет жизни – целые пласты духовного труда оказались погребены под завалами должности, обязанностей и всепоглощающей ответственности. Он мог проснуться среди ночи и думать о том как настроить печать непослушного принтера или как успеть напечатать побольше паспортов. Утром ему казалось, что весь прошлый вечер приснился или существовал в его воображении, а потом он понимал, что это была действительность,

но действительность как будто бы не его собственная, действительность, в которой был он и одновременно не он, а иной безликий человек. Он просыпался с ненавистью к себе. Пока ехал в троллейбусе, испытывал ненависть к себе. Вечером он ненавидел себя, когда мастурбировал и слышал плач ребёнка за стеной.

В какой-то момент он понял, что безмерно одинок. Конечно у него были друзья. Конечно все они общались друг с другом. Их встречи были редки, но у каждого под рукой имелся телефон с мессенджерами и социальными сетями. Кирилл отправлял сообщения и ему писали сообщения, он мог переписываться с кем-то хоть целый день, занимаясь повседневной рутиной, и однажды, в одно суетливое воскресенье, он вдруг осознал, что за выходные не произнёс вслух ни одного слова. За все два дня практически не разомкнул уст – какое удовлетворение в том, чтобы бросить курьеру за доставку «спасибо»? Такое «спасибо» мигом выветрится из разума и не оставит на душе никаких следов. Он не слышал собственный голос, не слышал голосов друзей, он провёл выходные в чудовищном и могильном молчании, проваливаясь в бездонную яму одиночества.

Время шло неумолимо, разум ветшал, тело обрастало жирком. Порой на Кирилла накатывали родительские чувства, детский розовый велосипед, детский комбинезончик или даже слово «рукавички» могли пробудить в нём что-то доброе и нежное. Какого это – смотреть на ребёнка глазами отца? Суждено ли ему узнать? И не всегда за стенкой раздавался детский плачь, иногда там слышался и смех – и родителей и ребёнка, настоящий живой человеческий смех, и Кирилл, измочаленный после работы, перелистывая порносайты, думал о том, на что, чёрт возьми, он тратит свою жизнь. Он бы мог попытаться что-то изменить, но он боялся потерять работу. Боялся остаться ни с чем, боялся быть никем. В отделе загранпаспортов в нём нуждались, он действительно во многом разбирался и умел чинить разную технику. Его ценность как специалиста повышалась в геометрической прогрессии, его навыки и знания росли день ото дня – Колпаку уже не требовалось вызванивать Великанова по малейшему поводу. Кирилл испытывал какое-то мазохистское удовольствие, когда на него навешивали одну задачу за другой, пусть он и не обязан был отвечать за их выполнение: «да, вот такой я ценный кадр, и что вы тут все будете без меня делать?»

Важность себя самого, ценность себя как укоренившейся в определённой нише личности создали вокруг Кирилла будто бы непробиваемую скорлупу – то, что было внутри скорлупы (его работа и повседневное существование) отделялось от хаоса буйной и непонятной жизни. В той узкой нише, куда волею судьбы его занесло, Кирилл чувствовал себя вполне комфортно. Печатать паспорта, настраивать компьютеры, пересматривать порно вечерами – стало таким привычным. Он как бы превращался в памятник самому себе – во что-то застывшее и заплесневевшее. И тем сильнее был страх ненужности и неопределённости, страх перед спонтанностью и стихийностью, страх обесценить собственное существование.

Временами, правда, он удручённо думал о том, что живёт, как и его коллеги – словно ничто никогда с ним не произойдёт, живёт с мещанской тупостью и слепотой. Направляясь на остановку после трудового дня, Кирилл проходил мимо шиномонтажки и часто оттуда выходил его бывший одноклассник – весь потный, с потной нестриженой бородой, с грязными руками, он открывал банку газировки и залпом её выпивал. Кирилл и одноклассник встречались взглядами, но никогда не здоровались. Кирилл в такие моменты размышлял: «Как мы с ним похожи, хотя и занимаемся разным делом. А не будь у меня и этого дела, то что скажут одноклассники, знакомые, родители да и просто чужие люди?» Он хотел, чтобы другие видели в нём что-то, какую-нибудь вещь, какой-нибудь памятник.