Нездешний
Шрифт:
— Свет погаси. Весь свет. Ладно, я сама.
И шепнула под одеялом:
— Мне долго нельзя. Меня могут хватиться.
Она гладила его лицо над собой, гладила его затылок, плечи, все сильней прижимала к себе:
— Жалкий мой…
И целовала его глаза, чтоб не смотрел.
— Чего ж это я жалкий? — спросил Паша, еще не отдышавшись, но уже закуривая. Он понял ее слова по-своему, потому не лег рядом с ней, а сел на край кровати.
— А ты маму свою спроси, легко ей было отправлять тебя, такого молоденького? Я своего
— Ин-те-рес-но!..
Но от души у него отлегло.
Снежный звездный свет светил им сквозь шторы, и он видел рядом с собой на подушке большое лицо не знакомой ему женщины.
— Интересно, как же это ты его не отдашь?
— Не отдам, и все.
— Тебя и спрашивать не станут. Заберут — и будь здоров, Иван Петров.
— А вот пусть что хотят со мной делают, а я не отдам.
— Чем же это он лучше всех остальных?
— Для меня — самый лучший. Я его одна всю жизнь растила, кто о нем вспомнил хоть раз, а подрос, да чтоб его забрали у меня…
— Сколько ему лет вообще?
— Двенадцать.
Паша свистнул:
— К тому времени, когда ему призываться, война сто раз кончится.
— Да вот что-то не кончается. Небось, когда ты родился, мать тоже надеялась… А тут из войны — в войну, из войны — в войну…
— Вообще-то ты права. Только что ты про эту войну знаешь? Если вам рассказать, что там на самом деле и как… — он потянулся закурить, пачка была пуста. — Когда-нибудь расскажу.
— Я тебе принесу сейчас. Там, в баре, сигареты есть.
Он видел, как она присела у тумбочки под слабо мерцавшим телевизором, видел в темноте белую ее спину.
— Ничего вы не знаете. Да и хотите ли знать? Он пришел туда человеком, а побыл, глянешь на него… Ладно!
И то ли ей, то ли себе самому сказал:
— На войне закон один: кто пожалел, тот и погиб.
В коридоре раздались голоса, в дверь застучали:
— Паша, ты здесь? Открой!
Она как сидела под телевизором, так и осталась сидеть, затаясь. Снаружи дергали ручку двери.
— Паша!
— У горничной должен быть ключ.
— Ты видела, куда он ушел?
— Видела… Ничего я не видела.
— Внизу, в рецепции взять можно.
Генка предложил:
— Я схожу вниз, вы здесь обождите.
— Пал Палыч, ты живой?
— Что там? Кто? — спросил Паша сонным голосом.
— Жив роднулечка. А ну открывай быстро!
— Сплю я, ребята.
— Но ты все же как бы пусти нас, — настаивал Олег. — Есть интересная информация.
— Сплю. Всё. Утром встретимся в бассейне. Сплю.
Информация сказала обиженным голосом Милы:
— Да ну его. Пусть спит… Он вообще какой-то… трепетный очень.
Они еще постояли, посовещались, подергали дверь. Ушли. Только тогда она перевела дух. Кинула ему пачку сигарет, быстро стала одеваться, шепнув:
— Не смотри!
Он щелкнул зажигалкой, затянулся пару раз глубоко. И — тоже шепотом:
— В джинсовой куртке,
Одетая она подошла к нему:
— Зачем обижаешь? А то не приду больше.
И, наклонясь, мягкими губами нежно, будто мать на сон грядущий, поцеловала в щеку. И рукой стерла свой поцелуй. Свет из коридора на миг полоснул по стене, дверь закрылась бесшумно.
Рано утром, все еще спали, Паша спустился в ресторан. Уже стояла за тумбочкой-конторкой дежурная: белая кофточка, черный бантик-шнурок под горлом. Столы, накрытые белыми скатертями с расставленными на них приборами, были еще пусты. Набрав закусок на тарелку, Паша сел к столу, и сразу подошла белая царевна с кофейником в руке:
— Вам чай? Кофе? Можно заказать горячий омлет. С грибами. С беконом. С сыром.
— Кофе. И — покрепче.
Она налила в чашку, подвинула сливки, поставила кофейник. Ах, как хорошо пахло кофе. Он отхлебнул.
В ресторане в этот час был только он, да еще за одним столиком женщина в возрасте, как ему показалось по виду и обращению, не мать, а скорей всего — нянька, пока молодые господа спали, она кормила с ложечки младенца, тот, повязанный белым нагрудником, сидел в высоком стуле. Но уже вышла к арфе арфистка. В ресторане было прохладно и еще прохладней от вида синего снега за стеклянными стенами. Но арфистка в длинном платье была с голыми плечами, белые пальцы ее ласкали струны, будто плескалась тихо вода в фонтане.
Паша поел наспех, поднялся в номер, захватив сумку, подошел внизу к администратору расплатиться, сдал ключ. Она проверила по компьютеру:
— Все оплачено. За два дня. А вы уже уезжаете?
— Да, дела… Я там брал в баре сигареты вот эти, бутылку воды… Вроде бы больше ничего.
Он расплатился, с сумкой в руке вышел наружу. Поздно проснувшееся, встало за деревьями ледяное красное солнце, оно слепило на ветру до слез. И как раз когда он стоял в раздумье, как выбраться отсюда, подъехала черная машина. BMW. Оттуда вылез строгий господин в золотых очках и вся в мехах дама. Шофер нес за ними чемоданы.
У первого шлагбаума похаживали двое охранников, поигрывали полосатыми жезлами-дубинками в руках. Оба — в летных меховых куртках. Паша решил ждать за поворотом. Стоял, грел уши ладонью. И не ошибся, показалась машина, та самая, в ней — только шофер за рулем. Паша поднял руку.
Здесь, на юге, была уже весна. Но деревья стояли еще голые. И под ними в крошечном лесочке на палой листве сбились жители села с детишками, с пожитками, какие смогли унести и увезти, со скотиной, она мычала, голодная. Стояли и смотрели, как уничтожается их село. Били танки прямой наводкой из длинных стволов, устремлялись сверху вертолеты, от них отрывались огненные ракеты, и взлетали, взлетали на воздух дома. А они стояли и смотрели, все еще на что-то надеялись.