Нежный киллер

Казанцев Кирилл

— Мы не виделись много лет, командир.

— Аргумент! — усмехнулся Олейников и посмотрел по сторонам. — А чего мы стоим, давай сядем, что ли? Только ты эту штуку не вырони! — Он указал глазами на лимонку в руке Григорьева.

— Не выроню, — пообещал тот.

— Что с рукой? — Олейников смотрел на окровавленный бинт.

— Пройдет, — отмахнулся Григорьев.

Они сели в кресла друг напротив друга, рядом с диваном, на котором лежал остывший труп охранника.

— Чаю предложить не могу, — пошутил Григорьев, — сам в гостях.

— Лучше

бы ты сюда не совался! — как-то по-доброму посетовал Олейников. — Эх, Олег, в какую ты кашу попал!

— Разберусь! — зло бросил Григорьев.

— Уже не разберешься, — серьезно сказал Олейников. — Я возглавляю антитеррористическую спецгруппу. И у нас задача тебя взять или уничтожить. А это не простые менты с автоматами, как ты понимаешь. Мужиков сам готовил.

— А почему мной антитеррористический комитет заинтересовался? — Григорьев насторожился.

— Ты тут крайним боком прошел. Мы хозяина этого особняка давно вели. Личность неоднозначная… была. Кончил ты его?

— Там, на втором этаже лежит.

— Надеюсь, жена и сын в порядке.

— Живы.

— Это хорошо. Ну, а с тобой что прикажешь делать? Сдаваться, как я понимаю, ты не собираешься?

— А смысл? Кончать будете?

— Почему сразу «кончать»? Поработают с тобой спецы, информацией поделишься. Глядишь, что-нибудь придумаем. Хотя почитал я то, что удалось на тебя накопать… — Олейников озабоченно посмотрел на бывшего подчиненного и тяжело вздохнул. — Наделал ты дел! На несколько пожизненных сроков…

— Кто меня сдал?

— Никто. Этот дом стоял на прослушке. Ты подумай вот о чем: там, на улице, такие же русские парни, как ты. За что мы — русские — должны убивать друг друга? Разве это справедливо?

— Я помню твои беседы в госпитале, командир! — усмехнулся Григорьев. — И много потом думал. Знаешь, к какому выводу пришел?

— Интересно!

— Справедливость — это когда обществом управляют не люди, а законы. А это не у нас. Нет в России такого понятия — справедливость. Слово есть, а понятия нет!

— Прежде чем мне на совесть давить, скажи, Григорьев, многих наших ребят ты в Чечне положил?

— Это мой грех и мой крест!

— Как же ты, спецназовец, мог согласиться за деньги убивать своих? Я тебя не этому учил. Почему не застрелился?

— Не совести, командир! Меня после тебя жизнь учила, менты учили, бандиты учили. А твоя учеба сделала только злее. Не стрелял я в людей, если это тебя волнует. Мины ставил, засады, а в своих в Чечне не стрелял.

— Олег, выпусти заложников, и обещаю, что дам тебе время еще подумать.

— А если не выпущу?

— Штурм начну через десять минут. Смерть людей будет на твоей совести, Робен Гуд. Прощай!

— Прощай, командир! — Связь прошлого с настоящим стала вдруг неясной и потеряла всякий смысл. Все, что реально существовало сейчас, — это противостояние — война, из которой ему, Григорьеву, уже не выйти победителем. Он почувствовал

себя беспомощной игрушкой в стремительном водовороте событий…

Олейников, не оборачиваясь, решительно шагнул к двери.

Страшен Григорьеву был такой Олейников. Страшен тем, что был прав, много раз прав и многое знал о смерти и не боялся ее. И подчиненных учил не бояться. Олег, подойдя к окну, сквозь узкую щель между штор смотрел на уходящего командира и думал, что еще может постоять за себя, что даже зажатая в угол крыса яростно сопротивляется, но ему не хотелось принимать навязываемую игру. Выход был один, и самый простой — встать под пулю снайпера.

Он знал, что однажды, не дав ничего понять, придет смерть: пуля не больно войдет в сердце, навалится особая слабость, сердце трепыхнется — и все. Григорьев надеялся, что с ним именно так и случится. Он повидал много смертей, тяжелых и разных. Большинство были насильственные: от ножа, огня, пули, гранаты, мины. Часто смерть приходила с муками. Так гибли солдаты. Но относительно своей кончины Григорьев имел другое представление. Его смерть будет легкой, и он выберет ее сам.

Предатель?..

…Боевики в тот день были настроены не столь дружелюбно, как в дни проведения занятий по стрельбе и минному делу. В их взглядах сквозила неприкрытая ненависть, а один не снимал пальца со спускового крючка автомата. Григорьев отказался выходить с ними на задание. По приказу Басаева ему связали руки за спиной, надели на глаза черную повязку и вывели во двор, где грубо запихнули в машину. Григорьев даже не пытался сопротивляться. Душой завладела странная апатия — будь что будет. Но когда в селении перед ним вывели семью русских учителей — мужа, жену и троих маленьких детей и поставили у стены под пулемет, Григорьев сказал: «Я пойду»…

Олег перевел взгляд от уходящего Олейникова вправо на пруд. В воде купалась синева ясного сентябрьского неба, трава на берегу еще наливалась зеленой силой. Теплый солнечный день играл паутиной бабьего лета. Плохо в такой день умирать. Но слишком долго натягивалась пружина, прежде чем встать на боевой взвод. Через десять минут его бывший командир даст команду и нажмет на спуск. А как же Настя?

Времени на раздумья не оставалось. Олег, отряхнув голову от ненужных мыслей, быстро взбежал по ступеням наверх к поджидающей его девушке.

— За мной! — скомандовал он ей и направился быстрым шагом на третий этаж.

Войдя в комнату, где сидела с маленьким сыном заплаканная Жанна, Григорьев попросил:

— Выслушай, пожалуйста.

— Говори. — Жанна даже не взглянула на него.

— Понимаю, ты ненавидишь меня и никогда не простишь. Но у меня есть последняя просьба, — сказал он. — Спрячь, пожалуйста, эту девушку и сохрани ей жизнь. Она ни в чем не виновата. Это все я.

Григорьев вывел из-за спины ничего не понимающую, но не сопротивляющуюся Настю.