Нимфа
Шрифт:
— Ты думаешь, что это укрытие было сооружено с какой-то определенной целью? — спросил Криспин, которого охватило вдруг дурное предчувствие. Казалось, он слышал голос отца, который приказывал ему вернуться.
— Конечно, — заверила его Софи, внезапно остановившись. — Подожди-ка.
Софи воспользовалась потайным ходом в столе, чтобы выбраться из Сандал-Холла и вернуться обратно. Тогда же она заметила дверь в стене хода. Но ее занимали в то время другие проблемы: Софи не могла решить, хочет она навсегда уйти отсюда или остаться с графом Сандалом. Сегодня, когда Терстон закрыл за ней дверь хода, она вернулась к таинственной двери и была щедро вознаграждена за свое любопытство.
Софи досконально изучила эту потайную комнату,
Оставалось загадкой и убийство Ричарда Тоттла, который либо сам занимался шантажом, либо был агентом мошенника. А если принять во внимание, что возле трупов были найдены ее чек и пистолет, то следует признать, что оба убийства совершены одним человеком. Ход размышлений Софи прервало досадное обстоятельство — она стукнулась ногой о стену и вскрикнула от боли. Придя в себя, она решила, что шантажировали не самого лорда Гросгрейна, а кого-то, кто был ему близок, за кого он сам добровольно платил. Этот кто-то вознамерился убить Ричарда Тоттла и тем самым избавиться от ярма, а его заставили убить и лорда Гросгрейна. Софи вспомнила тот день, когда принесла лорду Гросгрейну чек. Она слышала, как в его кабинете кто-то разговаривал на повышенных тонах, а затем Бэзил, красный от волнения, промчался мимо нее и выбежал из дома. Может быть, это Бэзила шантажировали? Бэзила, который…
Софи снова уперлась в стену, в прямом и в переносном смыслах одновременно — она налетела на невидимую стену, и она не могла вообразить Бэзила убийцей. И вдруг Софи осознала, что ее свеча давно погасла и она большую часть своего заключения провела в кромешной тьме. И ни разу не испугалась.
Криспин. Это его заслуга. Он избавил ее от страхов прошлого, вернул ей веру в себя. Софи вдруг поняла, что ничего на свете не боится. Ни темноты, ни преследовавшего ее голоса.
Она вдруг почувствовала себя сильной и свободной. И очень благодарной Криспину. Софи пыталась вернуться к размышлениям об убийстве лорда Гросгрейна, но ее мысли неуклонно возвращались к Криспину, к тому чуду, который он сделал для нее. И именно в этот момент до нее донесся его голос, крикнувший в темноту. Он проник сквозь мрак, и Софи нестерпимо захотелось поскорее увидеть Криспина и выразить ему свою благодарность. Тем более что она может рассказать ему кое-что о нем самом, чего он не знает.
Восторженное предвкушение сюрприза, который она собиралась сделать ему, достигло своей наивысшей точки, когда они рука об руку спустились вниз по лестнице. Софи провела его по узкому коридору в комнату, низко держа свечу, чтобы в первый момент он ничего не мог разглядеть.
Криспин никогда не был здесь и не подозревал о существовании потайной комнаты под отцовским столом. Однако то, что он увидел, когда Софи подняла свечу высоко над головой, буквально поразило его.
— Проклятые тетушки! — Его глаза округлились от изумления. Они стояли посреди маленькой комнаты, стены которой были сплошь покрыты зеркалами. Поверхность каждого зеркала пересекали шесть устланных бархатом полок. На каждой полке лежало по восемь — десять драгоценных вещиц, которые были тщательно рассортированы: рубины с рубинами, изумруды с изумрудами, сапфиры с сапфирами, жемчуга с жемчугами. Здесь были серьги и кольца, скипетры и эфесы шпаг, браслеты, пояса, броши, пряжки, короны, стоячие воротники и ожерелья всевозможных форм и размеров, но непременно инкрустированные драгоценными камнями.
— Ты сказочно
— Нет. Это невозможно, — глухо вымолвил Криспин, и глаза его стали огромными от ужаса.
— Смотри. — Софи протянула ему пачку бумаг. — Я нашла их здесь. Подробный каталог «коллекции» Хьюго, графа Сандала, с указанием даты и обстоятельств получения каждой вещи. К сожалению, он опускал способ их получения. Некоторые записи просто великолепны. Мне больше всего понравилась от тринадцатого июня 1567-го. В тот день у него было любовное свидание с графиней В., во время которого он умудрился вытащить ее кольца из тайника под полом.
Криспин выхватил у Софи бумаги и стал судорожно перелистывать их при тусклом свете свечи. Он пробегал глазами по строчкам, задерживаясь на особенно выдающихся «подвигах» отца, сравнивая предметы, выставленные на полках, с их описанием в каталоге, составленном, кстати, не в алфавитном порядке.
— Здесь есть несовпадения, — сказала Софи, когда Криспин досмотрел каталог до конца. — Я не нашла некоторых вещей, обозначенных в каталоге. Я думаю, тебе следует попробовать вернуть их. Лично я с большим удовольствием взглянула бы на рубиновый браслет, который твой отец снял с руки самой королевы, ублажая ее под столом на званом обеде.
— Я покажу тебе его, когда мы выберемся отсюда, — небрежно отозвался Криспин.
— Ты хочешь сказать, что знал об этом?
— Нет. И все еще не могу в это поверить. Но среди прочих секретов, которые утаивал от меня мой дом до сегодняшнего дня, оказалось несколько тайников с драгоценностями. Конечно, не таких… — Криспин обвел рукой комнату. — Но в каждом было по несколько очень дорогих вещей, в том числе и этот браслет.
Криспин отложил каталог в сторону и еще раз огляделся. И вдруг начал безудержно хохотать. Неудивительно, что ему послышался голос отца, когда они спускались по лестнице. Его дух наверняка по сей день охраняет эту тайну от постороннего взгляда. Дорогой Хьюго, совершенный, изысканный Хьюго, Хьюго, для которого были гостеприимно раскрыты все двери и женские объятия, Хьюго, которого все обожали, Хьюго — автор мудрых изречений, Хьюго — образчик дворянской чести, Хьюго — его отец, на которого Криспин никогда не был похож — оказывается, крал драгоценности. Что может быть лучше?
И что скажут на это тетушки? В этот момент в голове у Криспина настойчиво зазвучал предостерегающий голос, советующий поскорее уйти отсюда и не разглашать тайны, ему не принадлежащей, не рисковать фамильной честью. Криспин вдруг понял, что его отец был порабощен тетушками, как теперь и он сам, что «твой отец, наш брат, дорогой Хьюго» страдал от этой кабалы не меньше, чем теперь страдает его сын. И ужасная статуэтка на столе давала ему возможность сбежать от них, побыть одному.
И давала возможность получить удовлетворение. Проникнувшись новым чувством к отцу, испытывая к нему сострадание, Криспин широко распахнул ему свои объятия.
— Не волнуйся, отец, — сказал он вслух, — я не скажу об этом тетушкам. — И словно по волшебству, голос, тревожащий его, стих.
Криспин повернулся к Софи, но она стояла к нему спиной. Проглотив половину спаржи и все вишни, она сдула пыль с рубиновой диадемы и водрузила ее себе на голову. Затем просунула в уши подходящую пару серег и застегнула на шее стоячий воротник. После чего сбросила с себя шелковую рубашку и предстала перед Криспином полностью обнаженной.
Она была похожа на богиню, императрицу, небесное создание, сошедшее на землю, на сирену, колдунью — она была бесконечно, невыразимо прекрасна. Криспину захотелось прикоснуться к ней, дотронуться до ее кожи, чтобы убедиться, что это реальность — что она здесь, рядом с ним. Софи бросала вызов воображению Криспина, его разуму, способности что-либо понимать, во что-либо верить. Осыпанная рубинами, она сверкала и сияла, и этот свет проникал Криспину в душу.