Ниша
Шрифт:
– Давай.
– Не здесь. У меня в каюте.
Кларк смотрит на нее.
– Пожалуйста.
Кларк лезет вверх по трапу.
– Ты не собираешься снимать… - Кларк смотрит на нее сверху, и она обрывает себя: - Ничего. Все нормально.
Они поднимаются в кают-компанию. Баллард выходит вперед. Кларк проходит за ней по коридору в каюту. Баллард запирает переборку и присаживается на койку, чтобы дать место Кларк.
Кларк озирается в тесной комнатушке. Баллард завесила зеркальную переборку запасной простыней.
Она похлопывает по матрасу рядом
– Проходи, Лени. Садись.
Кларк неохотно садится. Неожиданная доброта Баллард приводит ее в замешательство. Она не вела себя так с тех пор…
«…С тех пор, как взяла верх».
– Может, тебе неприятно это слышать, - говорит Баллард, - но нам надо снять тебя со станции. Им вообще не следовало тебя сюда допускать.
Кларк не отвечает. Ждет.
– Помнишь тесты, которые нам давали?
– продолжает Баллард.
– Они измеряли устойчивость к стрессам: к замкнутому пространству, к продолжительной изоляции, к постоянной опасности и все такое.
Кларк слегка кивает:
– Итак?
– Итак, - говорит Баллард, - ты хоть раз задумывалась, что они измеряли эти качества, не зная, какого рода личность может ими обладать? Или каким образом она их приобрела?
Внутри у Кларк все замирает. Снаружи ничего не меняется.
Баллард чуточку склоняется к ней.
– Помнишь, что ты говорила? Насчет альпинистов и парашютистов, и почему люди намеренно подвергают себя опасности? Я тут все читала, Лени. С тех пор, как я тебя узнала, я много читала…
«Узнала меня?»
– Так вот, ты знаешь, что общего у всех искателей опасности? Они все утверждают, что по-настоящему живешь, только когда близок к смерти. Они не могут без опасности. Она их возбуждает.
«Вовсе ты меня не знаешь…»
– Среди них бывают ветераны войн, или люди, которых долго держали в заложниках, или они по той или иной причине долгое время провели в опасной зоне. И у многих из них возникает непреодолимое влечение…
«Никто меня не знает…»
– Они могут быть счастливыми только на краю, только все время стоя на краю… У многих это начиналось довольно рано, Лени. Еще с детства. Ручаюсь, что и ты… Ты ведь даже не переносишь, когда к тебе прикасаются…
«Уходи. Уходи».
Баллард кладет руку на плечо Кларк.
– Долго ты терпела насилие, Лени?
– мягко спрашивает она.
– Сколько лет?
Кларк сбрасывает ее руку и молчит. «Он не хотел ничего плохого». Она передвигается на койке, чуть отворачиваясь.
– Так и было, да? У тебя выработалась не просто терпимость к боли, Лени, ты приобрела пристрастие к ней. Так?
Кларк требуется всего одно мгновение, чтобы опомниться. Ей помогают «кожа» и непроницаемые линзы на глазах. Она хладнокровно поворачивается к Баллард. Она даже слегка улыбается.
– Нет, - говорит она, - не так.
– Там работает определенный механизм, - объясняет ей Баллард.
– Я о нем читала. Знаешь, Лени, как мозг справляется со стрессом? Он выпускает в кровоток разнообразные наркотические стимуляторы: бета-эндорфины, опиаты. Если это случается достаточно часто
Кларк слышит звук, который исходит из ее горла: рваный кашляющий звук, как если бы вдалеке рвался металлический лист. Мгновение спустя она узнает в нем смешок.
– Это не я придумала, - настаивает Баллард.
– Если не веришь, почитай сама. И сколько подвергавшихся насилию детей потом проводят всю жизнь, цепляясь за жестоких мужей, или занимаясь самоистязанием, или затяжными прыжками!
– И от этого счастливы, так, что ли?
– с холодным презрением осведомляется Кларк.
– Им нравится, когда их насилуют, или колотят, или…
– Нет, конечно, ты не счастлива,- перебивает Баллард.
– Но чувство, которое ты испытываешь, вероятно, ближе всего к счастью из всего, что тебе доводилось когда-нибудь переживать. Так что ты принимаешь его за счастье, ты повсюду ищешь стрессы, как можно больше стрессов. Это - психологическая наркомания, Лени. Ты сама напрашиваешься. Ты всегда напрашиваешься сама.
«Я сама напрашиваюсь… Баллард читала, Баллард знает: жизнь - просто электрохимия. Бесполезно объяснять, каково это. Нет смысла объяснять, что есть вещи много хуже, чем побои. Хуже даже, чем когда тебя прижимает и насилует собственный отец. Бывают промежутки, когда ничего не происходит. Когда тебя оставляют в покое, и ты не знаешь, надолго ли. Ты сидишь за столом напротив него, заставляешь себя есть, пока изуродованное нутро пытается кое-как затянуться, и он треплет тебя по головке и улыбается тебе, и ты знаешь, что передышка уже слишком затянулась, что он придет к тебе этой ночью, или назавтра, или, может быть, через день.
Ясно, я напрашивалась. Как еще я могла с этим покончить?»
– Слушай, - говорит Кларк. Голос у нее дрожит. Она глубоко вдыхает и начинает заново: - Ты совершенно не права. Совершенно. Ты нисколько не понимаешь, что происходит.
Но Баллард качает головой:
– Очень даже понимаю, Лени. Ты пристрастилась к боли, и ты выходишь отсюда и дразнишь Разлом: «Ну-ка, убей меня!», и рано или поздно он убьет, как ты не понимаешь? Вот почему тебе нельзя здесь оставаться. Вот почему нам надо отправить тебя наверх.
Кларк встает.
– Я не вернусь туда.
Она поворачивается к переборке. Баллард тянется к ней.
– Подожди, дослушай до конца. Это еще не все. Кларк сверху с полным безразличием смотрит на нее.
– Спасибо за заботу. Но я выхожу, когда мне вздумается.
– Если ты сейчас уйдешь, ты сама себя выдашь. Они же за нами наблюдают! Неужели ты еще не додумалась?
– Баллард говорит все громче.
– Слушай, они все про тебя знают! Они и искали кого-нибудь вроде тебя! Они нас испытывают, они еще не уверены, какой тип личности больше пригоден для работы здесь, на глубине, вот они и следят и ждут, кто первым сломается! Вся программа еще на стадии эксперимента, ты что, не понимаешь? Все, кого они послали вниз: ты, я, Кен Любин и Лана Чанг - всех нас хладнокровно испытывают…