Ниссо

Лукницкий Павел Николаевич

– Это я, Кендыри! Тише, Ниссо! Все спят сейчас, я хочу спрятать тебя, спасти от Азиз-хона тебя, понимаешь?

Ниссо смотрела на Кендыри расширенными, испуганными глазами. Она не понимала, что он говорит. Сколько времени провела она здесь в мраке и одиночестве? И, не зная, что происходит за стенами башни, видя перед собой только страшное с выколотыми глазами лицо Мариам, до сих пор ощущая на своем горле петлю, не спала ни минуты, непрестанно ожидая, что вот дверь откроется, к ней войдут, чтоб ее пытать и убить. Страх то сковывал ее ледяным холодом, то жег

так, что она покрывалась испариной. Вначале она билась, пытаясь освободиться от режущих веревок, затем, обессилев, лежала в полузабытьи, желая только, чтоб все это скорее кончилось... И ужас вновь охватывал ее, и она опять начинала биться и кататься по каменному холодному полу. И когда по ней снова проползла змея, она в исступлении закричала и кричала долго, пока не охрипла, не потеряла голос. После этого она замерла, закрыв глаза...

И вот свет, яркий, режущий - глазам больно! За нею пришли...

– Я Кендыри!
– наконец дошел до ее сознания тихий голос.
– Я спрячу тебя, чтоб никто не тронул тебя, только тихо, тихо!

Кендыри подхватил ее на руки, вынес на яркий солнечный свет, еще раз шепнул: "Тихо!" Какой-то другой, дикого облика человек подхватил ее ноги. Оба бегом кинулись к камням, вместе с Ниссо припали к земле. Кендыри выглянул из-за камня, прошептал:

– Хорошо. Все спят... Там, за овечьим загоном, большие зерновые ямы. Отведи ее туда, Бхара, спрячь в яму, сверху закрой камнями... Ты, Ниссо, не бойся его!

Отполз, встал, спокойно вернулся к башне, закрыл дверь, взглянул на двух спящих, свесивших головы басмачей, неторопливым шагом вернулся на то место у крепостной стены, где оставил его Азиз-хон, сел на обрывок мешка.

Азиз-хон вместе с риссалядаром въехал в крепость. Кендыри встретил их, помог Азиз-хону сойти с коня.

– Ты знаешь то, что я просил Азиз-хона тебе передать?
– спросил Кендыри риссалядара.

– Знаю!
– Лицо риссалядара было серым от бессонницы и усталости.

– Что скажешь?

– Скажу: тебя надо убить или сделать тебя святым!
– мрачно и откровенно произнес риссалядар.

– Можно и то и другое вместе!
– усмехнулся Кендыри.
– Только ни ты, ни Азиз-хон не сделаете этого. Не так ли?

Оба промолчали. Кендыри сказал:

– Поблагодари меня, риссалядар! Азиз-хон хотел взять Ниссо и Зогара, бросить тебя, всех воинов и бежать в горы. Я просил его не делать этого. Не так ли, мой дорогой хан?

– Тот, кто, живя, смеется, умирая, плачет!
– сдерживая ярость, кинул Азиз-хон.
– О чем совещаться будем?

– Не сердись, достойный, - произнес Кендыри.
– Я совещаться раздумал. Все ясно. Иди будить воинов!

Круто повернувшись, Азиз-хон бросил повод коня в руки риссалядару и пошел к палатке.

Когда все басмачи после долгого переполоха, беганья по двору, криков, приказаний и угроз риссалядара были уже на конях, Азиз-хон велел Зогару войти с двумя воинами в башню и привести к нему Ниссо: он решил взять ее с собой в засаду. Зогар, обнаружив исчезновение Ниссо, вернулся к палатке

бегом. И тут Кендыри впервые увидел, в какое бешенство может впасть Азиз-хон. Разъяренный, с пеной у рта, он сам избил плетью старика, охранявшего башню, - бил его по лицу и плевал на него, и, охрипнув от ругательств, топтал его ногами, когда тот повалился на землю. Второй страж тем временем успел ускользнуть. Воины риссалядара, сидя на конях, угрюмо и безмолвно смотрели на это зрелище.

– Искать!
– наконец хрипло заорал Азиз-хон.
– Всем искать! Горы перевернуть! Мы никуда не уедем, пока я сам не казню эту тварь!

Риссалядар, приподнявшись на стременах, взмахнул саблей:

– Пока будем искать, красные солдаты придут сюда! Давай едем!

Конь риссалядара галопом вылетел из ворот крепости. Басмачи, совсем не желая испытывать на себе бешенство Азиз-хона, со свистом и гиканьем понеслись за риссалядаром. Последним выехал халифа. Двор крепости опустел.

Азиз-хон в полной растерянности заметался по двору. Равнодушный, с бесстрастным лицом, Кендыри подвел к Азиз-хону его коня.

Белый от ярости, Азиз-хон двумя руками схватил Кендыри за плечи и, впиваясь в него своим налившимся кровью глазом, прошептал:

– Ты?

Кендыри, бросив повод, спокойно взялся за кисти рук Азиз-хона, сжал их особым приемом, отвел от своих плеч, отступил на шаг, небрежным движением распахнул халат: Азиз-хон увидел на поясе Кендыри новенький парабеллум. Кендыри положил на него пальцы.

– Напрасно волнуешься, Азиз-хон. Когда ты перебьешь русских - всех, до одного человека, - ты получишь свою Ниссо. Я спрятал ее потому, что она мешает тебе воевать. Сделаешь с ней, что захочешь! И не беспокойся, - я даю тебе клятву: она будет цела! Не горячись. Не ищи. Не найдешь!

– Ты дьявол!
– прошептал Азиз-хон.

– Не будем ссориться, хан!
– дружелюбно усмехнулся Кендыри, и его всегда холодные глаза сейчас были веселы.
– Я друг тебе и другом твоим останусь... Садись на коня, поезжай!..

Закусив губу, но тут же застонав от боли, какую причинила раненая челюсть, Азиз-хон сел на коня, вытянул его плетью так, что он взвился на дыбы, и карьером помчался вдогонку банде.

Кендыри стоял, смотря ему вслед и беззвучно смеясь.

Во дворе крепости на коврах перед палаткою шептались сеиды и миры. Купец Мирзо-Хур ходил вокруг груды товаров, ревниво на них посматривая. Науруз-бек, следя за Кендыри, жевал сухими губами. Перед башней лежал окровавленный, забитый насмерть басмач.

Буро-черный гриф, распялив когти на плечах Мариам, раскачивал ее тело.

С высокой горы за всем, происходящим в селении, в восьмикратный бинокль наблюдал Швецов. Время от времени он передавал бинокль лежавшему рядом с ним Худододу. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Одежда у нас из чудесного льна,

Он нашей свободой креплен,

В нем плавятся пули, война не страшна

Для тех, кто одет в этот лен.

Все пули расплющив, из груды свинца

Отлили мы Славы Тетрадь,