Ниссо
Шрифт:
И стал объяснять устройство граммофона. Ниссо слушала молча, кивая головой, и, наконец, сказала, что все поняла. И добавила, что ей непонятно только, как этот голос может жить без еды и питья. Ниссо успокоилась, когда Шо-Пир сказал, что в эту машину налито масло и что без масла она не могла бы крутиться.
– А давно налито?
– спросила Ниссо.
– Вот когда делали ее. Очень давно: в Москве.
Потом Ниссо спросила: сам ли Шо-Пир привез из Москвы эту машину, и Шо-Пир объяснил, что он в Москве не бывал, а машину принес из Волости Худодод, когда ходил туда весной с письмами, и что в Волости есть хорошие люди, -
И, объяснив все это, Шо-Пир задумался о Волости, - о тех людях из волисполкома и партбюро, которым считает своей обязанностью слать с каждой оказией донесения, именно такие - короткие, сухие, но очень ясные, какие писал он когда-то командиру и комиссару, выполняя боевые поручения. Немногословными, деловыми, суховатыми бывали всегда и ответы из Волости, но Шо-Пир радовался им, как весточкам от родных; эти редкие письма развеивали всяческие сомнения, укрепляли уверенность в своих силах, направляли всю деятельность Шо-Пира... Благодаря этим письмам Шо-Пир никогда не чувствовал себя одиноким, все больше, все органичнее сливая свои мысли и свою волю с мыслью и волей партии...
Весь вечер Шо-Пир, Бахтиор и Ниссо провели, слушая одни и те же пластинки, - запас их был невелик. Танцы и марши не вызывали интереса Ниссо, но по ее просьбе Шо-Пир много раз повторял пластинки с песнями и романсами. Слушая их, Ниссо думала о таинственной силе Шо-Пира, выводящего в мир человеческий голос без тела.
Гюльриз все не появлялась. Шо-Пир ходил за нею в дом, но она в своем похожем на все сиатангские жилища помещении доила козу и, не обернувшись, заявила Шо-Пиру, что все отлично слышит издали и ничуть не боится машины, а просто у нее и дома достаточно дела.
Когда Шо-Пир, наконец, отнес граммофон и оставил его в углу своей комнаты, Ниссо потребовала подробных объяснений - кто такой был Пушкин, хороший ли он человек? Шо-Пир рассказал, как умел, и у Ниссо составилось впечатление, что тот, чья душа живет в машине, был самым прекрасным и добрым из когда-либо живших людей.
Взошла луна. Все отправились спать. Ниссо, как и в прошлую ночь, легла на кровать Шо-Пира, в его комнате, а сам Шо-Пир улегся на кошме, под платаном. Ниссо долго лежала, не закрывая глаз, а когда убедилась, что все уже спят крепким сном, тихо встала, подошла к граммофону, присела перед ним на корточки, осторожно повернула к себе трубу и приложила к ней ухо. Труба молчала, но Ниссо продолжала прислушиваться к ней, будто боясь нарушить сон того, скрытого в ящике... Потом, вспомнив, что Гюльриз оставила на террасе кувшин с козьим молоком, тихо пробралась на террасу, крадучись, принесла кувшин и, приставив его к граммофонной трубе, стала заботливо, тоненькой струйкой лить молоко в трубу.
Молоко с бульканьем исчезло в трубе. Ниссо отвела кувшин, помедлила, сосредоточенная и суровая, и снова, дав трубе передохнуть, начала лить молоко.
– Довольно, пожалуй, - сказала она себе.
– Завтра, Пушкин, еще тебе дам!
– И поставила кувшин на пол.
Снова приложила ухо к трубе и, расслышав какие-то звуки довольная улеглась в постель.
"Теперь он будет добрым ко мне, - подумала она и покачала головой. Столько времени жил голодным!"
Проснувшись на рассвете, она, не веря своим глазам, увидела на полу вокруг граммофона огромную молочную лужу. Объятая недоумением и страхом оттого, что добрая жертва ее не принята, она
"Никто не должен знать о том, что случилось сегодня ночью", - решила Ниссо и, печальная, тревожная, медленно ушла в дальний угол сада, чтобы провести весь день в одиночестве. Нет, она решительно недостойна ничего на свете хорошего!.. Наверное, проклятия Азиз-хона тяготеют над ней! А Шо-Пир все-таки обманул ее, посмеялся над нею: он, конечно, большой русский пир, очень сильный, повелевающий могущественными дэвами русских. Эти дэвы по-русски называются "машинами", они бывают разными, злыми и добрыми большими и маленькими, и, конечно, надо быть очень сильным человеком, чтобы держать в подчинении этих дэвов! Но почему Шо-Пир ее обманул? Может быть, просто не захотел ей признаться? Может быть с тем, кто признается, случается что-нибудь очень плохое? Если так, то она готова простить Шо-Пира, ничего плохого она не желает ему.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Еще туманны образы сраженья
В умах владык, задумавших его,
Не созваны полки, не взвешены сомненья...
Но сколько юношей в тот час уже мертво!
Так и в горах: висят снега лавины.
Ручей под ними только что рожден,
Но решена уже судьба долины,
Ее дымов, посевов, песен, жен...
Древняя битва
1
Бахтиор выглянул из своего шалаша. Солнце еще не показалось из-за горы, но уже осветило снега на зубцах вершин. Надо было идти на канал.
По обычаю сиатангцев Бахтиор спал под одеялом голый. Поеживаясь в свежести не согретого солнцем воздуха, стал одеваться. Надел свои мешковатые штаны, жилетку, накинул халат и по приставной лесенке выбрался из шалаша.
Под платаном, укутанный с головой суконным одеялом, лежал Шо-Пир. Бахтиор решил его не будить: "Проснется сам, придет позже".
Подумал о Ниссо, конечно крепко спящей в комнате Шо-Пира, и направился к пролому в ограде, размышляя о том, что для Ниссо надо сделать из камней и глины пристройку к дому, - скоро начнутся осенние ветры, Шо-Пиру нельзя будет ночевать в саду. Миновал ограду, легко прыгая с камня на камень, стал спускаться к селению, над которым уже вились легкие дымки очагов.
Не найдя никого у крепости, Бахтиор сел на камень.
Он уже привык приходить сюда раньше всех и знал, что следующим после него придет секретарь сельсовета Худодод, за ним с киркой и лопатой явится Карашир, и они втроем начнут расчищать завал, закрывающий путь воде.
Все остальные явятся позже, гурьбой. Выроют ямку для табака, сунут в нее соломинку, накурятся всласть и только тогда приступят к работе.
И весь день склоны ущелья над крепостью будут множить скрип и скрежет переворачиваемых камней, звонкие удары по железу, беспечные разговоры факиров.
А у сводчатой двери древней, чуть наклоненной над рекой башни весь день просидит бывший владетель крепости - надменный Бобо-Калон. Он ни с кем не перемолвится ни словом, и факиры будут обращать на него внимания не больше, чем на камни, что лежат вдоль тропы.
Солнца все еще не видно, но ширится полоса света, медленно опускаясь по склонам. Бахтиор ходит по нерасчищенному руслу канала, размечая работу, присматривая, как и куда свалить каждый камень, стараясь предусмотреть все трудности, чтобы заранее посоветоваться с Шо-Пиром.