Ниссо

Лукницкий Павел Николаевич

Придя ночью к Бобо-Калону, Кендыри не спрашивал его, как провел он минувшую зиму: весь облик исхудавшего, похожего на мумию старика говорил о его жизни. Старик принял Кендыри внимательно, почти милостиво, - Бобо-Калон знал о Кендыри больше, чем знали другие сиатангцы, и потому заговорил с ним, как с равным. Прежде всего старик рассказал, что его сокола зимой разорвали волки. Однажды утром, открыв дверь башни, Бобо-Калон увидел в снежных сугробах четырех матерых волков, потерявших от голода всякий страх. Может быть, они ждали утра, что напасть на него самого? Прежде чем Бобо-Калон успел закрыть дверь, сокол вылетел и, то ли вспомнив свои старые охотничьи повадки, то ли защищая хозяина, кинулся на волков. Вцепился когтями в

загривок самого сильного и долбил его мозжечок до тех пор, пока не был сожран, с клювом и перьями, собратом ошалевшего волка.

Бобо-Калон рассказал об этом негромко и спокойно.

Скрестив ноги на рваной кошме, Кендыри и Бобо-Калон сидели лицом к лицу. Светильник, поставленный на выступ стены, освещал с одной стороны их лица, и огромные тени их фигур переламывались на неровных камнях противоположной стены, но были почти неподвижными, потому что собеседники только изредка чуть-чуть наклоняли головы.

Кендыри высказал все, что ему было нужно, и теперь ждал ответа, но Бобо-Калон, повергнутый его предложением в большое раздумье, все еще говорил о другом, и Кендыри слушал, не перебивая, почтительно, как будто в самом деле рассуждения старика представлялись ему мудрыми и важными.

– Что думали те, - говорил Бобо-Калон, - кто, одержимый заразою беспокойства, приходил к нам, чтобы завоевать наши земли? Они приходили и уходили: наши горы, ветры, снега и реки, наше острое солнце были сильнее их. Они строили крепости, брали у нас рабов, грабили наши селения, которые были близко от их крепостей, делали нам худое. Так поступали предки Азиз-хона и эмирская власть, а еще раньше - те, поклонившиеся огню, а до них - уйгуры. У них было оружие - у нас его не было. Мы говорили, что мы покоряемся им. Мы отдавали им кое-что от нашей бедности, - дьявол с ними, пусть отдавали, как маленькое наказание за наши грехи, их тоже присылал к нам бог. Но у себя, в своих домах, в своих ущельях, у своих рек, до которых им не добраться, мы жили, как прежде, - разве могли они хоть что-нибудь изменить в Установленном? Зараза их беспокойства не трогала нас! Согласен ли ты со мною?

– Говори, Бобо-Калон, я слушаю...
– глядя на головку полузакрывшей глаза змеи, произнес Кендыри.

– Ты сам знаешь, как это было: придет к нам человек от их власти, - дай ему десять баранов, дай несколько коров, корми его, принимай, прикладывай к сердцу обе ладони, говори ласковые слова, улыбайся заодно с ним, проводи с поклонами до поворота тропы. А потом плюнь на землю, вымой руки в чистой воде, проси пира помолиться за тебя, раздели убыток на всех по закону нашему и забудь пришельца. Целый год пройдет, пока он явится снова, ломая себе ноги на наших тропинках.

Хорошо! Но вот пришел к нам этот Шо-Пир - и не взял себе ничего. Я подумал: дурак, наверное, и смеялся. Но смех начал сохнуть на моих губах, когда он остался жить здесь, и я увидел другое - очень страшное, чего и до сих пор не хотят видеть многие. Он остался жить здесь, и ему для себя ничего не было нужно. Но началось то, чего не было за тысячи лет. В нашу страну, сквозь горы, сквозь воду рек, сквозь ветры и облака, стало пробираться беспокойство. Как болезнь, он начало трогать наших людей. Я поразился, когда увидел у нас первого человека, охваченного им, ничтожного человека и презренного - это был Бахтиор, кто запоминал тогда его имя? Мы смеялись над ним, когда он стал повторять глупые речи Шо-Пира. Мы думали: он накурился опиума, проспится! Но Шо-Пир не ушел, остался жить среди нас. А Бахтиор не проспался. С того самого дня он стал сумасшедшим...

– Вам нужно было его убить, - равнодушно произнес Кендыри.

– Мы не убили его. Я сам не хотел. Я сказал: если надо, покровитель его покарает. Я сказал: отвернем от него свои уши. Но он все говорил, кричал, что хочет искать счастья, повторяя слова, которым его научил Шо-Пир. А мы не обращали на это внимания.

Думали, когда-нибудь выскочит тот дэв, что вселился в него. Сначала Бахтиор говорил, что будет искать счастья для себя. Потом дэв в душе его вырос, он стал говорить, что надо искать счастья для всех. Мы хотели его прогнать, но этот Шо-Пир за него заступился. Что могли мы сделать против ружья Шо-Пира? Помнишь - при тебе уже было, - он выстрелил над головою сеида Сафар-Али-Иззет-бека, который хотел ударить его? Где Сафар-Али-Иззет-бек сейчас? Ушел от нас, ушел к Азиз-хону, как многие ушли он нас во владения его. Не стало им жизни здесь. А русский остался, а Бахтиор остался. И наши факиры стали слушаться их, - сначала молодые, совсем глупые, прожившие меньше, чем по два круга; потом женщина эта, старая ведьма, родившая Бахтиора; потом даже нескольких стариков коснулась эта болезнь. И мир нашего ущелья перевернулся. И вот рушится все, каждый день рушится Установленное, как в прошлом году рухнула моя башня. А я должен жить и видеть это! Но все предопределено, и я принимаю такую жизнь как испытание, посланное мне покровителем. Так есть, и я мирюсь с этим, - свет истины да сохранится в моей душе! Ты смотришь на эту змею, вот она сейчас закрыла глаза, я тоже закрываю мои глаза на жизнь, окружающую меня. И то, чего ты хочешь сейчас, мне не надо. Мой свет: созерцание истины.

– А разве ты не хочешь сохранить Установленное?
– вкрадчиво спросил Кендыри.
– Все истина то, что ты говорил. Но ведь рушится Установленное, неужели твоя рука не поддержит его?

– Установленное - в душах людей. Ты говоришь мне: согласись, стань ханом. Можно меня сделать ханом, но души людей, изменивших Установленному, нельзя сделать верными хану.

– Души людей можно вычистить, их можно вывернуть, как овчину.

– Чем?

– Страхом, наказанием, очищением кровью...

– Моему народу крови я не хочу!
– сурово произнес Бобо-Калон.
– Если должно им быть наказание, то от бога, не от моих рук.

– Твои руки станут исполнителями воли бога.

– Нет. Воля бога в том, что есть. Человек ничего не должен менять своими руками, это было бы беспокойством, беспокойство нарушает Установленное. Пусть все будет, как есть.

Кендыри уже чувствовал, что сломить упорство Бобо-Калона ему не удастся, и начал терять терпение. Тень от его руки теперь плясала на стене, и Бобо-Калон смотрел на тень, но Кендыри не замечал этого.

– Хорошо, Бобо-Калон! Твою старость я уважаю. Но если бы ты закрыл глаза и, пока они будут закрытыми, вдруг повернулось бы все, и когда ты откроешь их и увидишь, что Установленное вновь торжествует в твоих глазах, разве не сказал бы ты нам: все изменилось за время моего короткого сна, души людей очищены, - свет истины в том, что есть.

– Кто это сделает? Азиз-хон?

Пусть Азиз-хон.

– Он яхбарец. Какое ему дело до Сиатанга? Он в Сиатанге или Шо-Пир, разве не все равно? Черная ли собака, рыжая ли собака - все равно собака. Мой народ под чужим мечом.

– Он придет и уйдет.

– А зачем он придет? Слышал я: Властительный Повелитель не хочет войны. Почему один Азиз-хон ее хочет, если не нужен ему Сиатанг?

– Он женщину хочет, да простит его бог.

– Из-за женщины война?

– Не война. Пример всем. Придет и возьмет эту женщину снова уйдет. Но после него здесь советской власти не будет, как и ты, он ненавидит новое, и он уничтожит его, потому что владения Азиз-хона рядом. Бахтиора не будет, Шо-Пира не будет, все нарушители узнают, что такое карающая рука Установленного. И если ты станешь ханом, власть твоя будет тверда, факиры будут знать: Азиз-хон близко, и он твой друг и всегда может снова прийти, чтобы тебе помочь. Сами горы наши будут хранить торжество Установленного, как хранили его всегда, ты сам сейчас говорил мне о величии и неприступности наших гор. Подумай, Бобо-Калон!..