Ниссо
Шрифт:
Солнце в эти чистые, яркие дни поднимается все выше. Скоро откроются перевалы и заваленные зимними снегами тропы. Первой всегда открывается ущельная сиатангская тропа. По ней от Большой Реки поднимется в Сиатанг советский караван - часть того большого, что зазимовал в Волости. Шо-Пир и Мариам все чаще рассказывают ущельцам о богатствах, какие привезет этот караван. Следуя из Волости вдоль Большой Реки, постепенно уменьшаясь, караван будет оставлять товары и продовольствие жителям пограничных селений. Достигнув слияния реки Сиатанг с Большой Рекой, свернет в сиатангское ущелье и, пройдя еще десятка два километров, придет сюда. Об этом последнем участке пути, кроме сиатангцев, позаботиться некому, а потому Бахтиору уже пора собрать людей
Большие разговоры ведутся о караване. Теперь уже никто не сомневается, что он действительно скоро придет...
Блаженное время весна! Над селением снова проносятся птицы. Звенит повсюду вода. Ветры затихли. И только вдали, над ослепительными снежными пиками, толпятся и курчавятся огромные белые облака.
4
По размытой, заваленной камнями и снегом, местами почти непроходимой ущельной тропе пробирался к селению Кендыри. Вместо двух дней он шел уже четыре. Ему приходилось цепляться за нависшие над обрывом камни, ползком, приникая к отвесным скалам, огибая зияющие провалы там, где зимою снега начисто сняли висячий карниз, спускаться по зыбким осыпям в реку и, по грудь погружаясь в ледяную воду, держась за выступы берегового откоса, обходить скалистые мысы. Выбираясь снова не берег, Кендыри растирал онемевшие ноги, развязывал кулек с одеждой и сыромятной обувью и, кутаясь в ветхий длиннополый халат, шел дальше, иззябший, сосредоточенный, одинокий. На этот раз на ремне под халатом у него висел новенький парабеллум. Сотня патронов, укутанная в грязные тряпки, лежала в заплечном мешке.
Перед закатом, на четвертый день пути, обогнув последний мыс, Кендыри остановился: ущелье перед ним расступилось. Вправо от реки, медленно поднимаясь, похожая на дольку гигантского яблока, простиралась сиатангская долина: пустырь, загроможденный камнями, за ним - селение, еще выше - черная башня крепости... Берег, что тянулся сейчас по левую руку Кендыри, вставал прямо от воды величественной осыпью, сходящейся конусом под верхними зубцами горного хребта.
Кендыри присел на камень и принялся разглядывать раскрывшийся перед ним ландшафт так сосредоточенно и внимательно, словно видел его впервые в жизни. Смотрел налево - через реку, на осыпь, примеряясь глазом к каждой выступающей из нее скале, что-то в этой крутизне определяя. Смотрел направо, правей пустыря, на зигзаги тропинки, ведущей к перевалу Зархок. Скользил взглядом по зубчатой кромке обступивших селение гор. Смотрел вперед, на мыс, замыкающий сиатангское ущелье, позади крепости...
Казалось, ему нужно было запечатлеть в памяти каждый изгиб горных склонов, каждую бороздку, по которой можно было бы подняться из Сиатанга к вершинам хребтов или спуститься от них к селению.
Он что-то рассчитывал, молча и неторопливо, и закрывал глаза, словно запоминая в уме план местности.
Наконец Кендыри встал и, превозмогая усталость, двинулся дальше. Над лавкой купца колыхался в легком ветерке красный флаг. Прежде чем подойти к дверям, Кендыри обошел дом купца. Убедившись, что никто за ним не наблюдает, отодвинул деревянный засов, заглянул внутрь лавки. В помещении было пусто, на полу лежал старый, отобранный у купца ковер. Закрыл дверь, помедлил в раздумье и направился к дому Бахтиора. Долго поднимался по тропе, огибающей гряду скал. Миновал пролом ограды, остановился, ища взглядом людей.
Из дома вышел с большим деревянным циркулем в руках Шо-Пир, такой, как всегда: в защитной гимнастерке, в старых, заплатанных сапогах. Он затеял новое дело - решил выстроить рядом с домом Бахтиора большой дом для школы. Составил план и теперь шел вымерять выбранную им для расчистки от камней площадку.
Придав лицу безразличное выражение, Кендыри направился прямо к удивленному его появлением Шо-Пиру.
– Здоров будь, почтенный Шо-Пир!
– касаясь ладонями груди и лба,
– Давно не видел меня!
– Думал, и не увижу, - равнодушно промолвил Шо-Пир.
– Один?
– Конечно, один, кого еще надо?
– Да тебя и одного достаточно... Что же не остался там?
– Разве ты, Шо-Пир, забыл тот наш разговор? Нечего делать мне там!
– Зачем же тогда уходил?
– Ай, Шо-Пир, разве бедный человек может всегда делать, что хочет? Вот смотри!
Кендыри сунул руку под халат, вынул и потряс на ладони маленький кожаный мешочек.
– Что это?
– Богатство мое, Шо-Пир. Трудно бедняку заработать, но вот восемь монет за большие труды. Когда купец уходил, я хотел здесь остаться. Очень противно было мне смотреть на купца, злой он был, слюной брызгал от злобы. Но ты помнишь. В тот день зима началась. Уходит купец, говорит: мало осталось у меня, пешком ухожу, прах земли этой от ног своих отряхну, но одному идти страшно и не унести все на своих плечах. Иди со мной носильщиком, хорошо заплачу. Знаешь, Шо-Пир, денег много еще у него оказалась, из земли выкопал, потом уж я это узнал, за Большой Рекой, в Яхбаре. Вот, сын собаки, мерзавец! Я все-таки не хотел идти, он говорит: десять монет дам. Неслыханные деньги для таких бедняков, как я! Подумал я: что плохого, если бедняк заработает десять монет? Пошел с ним. Вернуться уже нельзя было: зима. Весны ждал, вот, тропа еще не совсем открылась - я здесь. Никуда больше не хочу отсюда... Бороды буду брить, возьму работу, какую скажешь.
– Н-да...
– протянул Шо-Пир.
– Ну что ж, твое дело. Жить где намерен? В лавке купца теперь школа у нас.
– Хорошее дело - школа! Где скажешь, Шо-Пир, там жить буду. В ослятне рядом с лавкой нет школы
– В ослятне нет, - нахмурился Шо-Пир.
– Ну что ж, живи там, если грязь не страшна тебе.
– Выбросить можно грязь. Спасибо, Шо-Пир, какое еще жилье бедному брадобрею нужно? За Большой Рекой еще хуже жил, здесь проживу, дом себе из камней сложу... Может быть, побрить тебя нужно?
– Нет уж, сам...
– Твоя воля... Пойду я. Спать очень хочу, четыре дня вместо двух шел, такая сейчас тропа...
– Очень испорчена?
– заинтересовался Шо-Пир.
– Ну-ка, расскажи, где и что там обрушилось?
Кендыри подробно перечислил все повреждения на тропе и в заключение осведомился:
– Чинить будем, Шо-Пир?
– А как же! Каждый год чиним.
– Вот хорошо это! Мало ли путников захотят пройти, голову сломать можно... Прости, почтенный Шо-Пир, помешал я твоей работе, пойду. Спасибо, спасибо!
И, мелко кланяясь, прижимая ладонь к груди, Кендыри долго пятился, прежде чем повернулся к Шо-Пиру спиною. Затем неторопливой, усталой походкой направился вниз, в селение. Наступала вечерняя темнота.
"Черт его знает, не нравится мне этот тип!
– озабоченно размышлял Шо-Пир.
– Нелегкая его принесла. Была б граница закрыта, не позволил бы я никому шляться взад и вперед. Жаль, от меня это не зависит!"
Повернулся, подумал, что продолжать в темноте работу уже не стоит, и пошел в дом сказать Бахтиору, что в селение снова явился Кендыри.
5
Ночь, темная и безлунная, застала Кендыри в старой башне у Бобо-Калона. Мигающий огонек светильника играл густыми тенями на стенах убогого жилища ханского внука. Квадратное помещение внутри башни походило на большой и мрачный склеп. Живя в нем, Бобо-Калон не сделал решительно ничего, чтоб скрасить суровую неприглядность толстых и глухих каменных стен. Старинная кладка основания башни местами расселась, щели между камнями были оплетены паутиной... В одной из этих щелей Кендыри, разговаривая с Бобо-Калоном, заметил м аленькую головку змеи, - ее внимательные острые глазки, не мигая, глядели на Кендыри, и он думал, что старик, вероятно, к этой змее привык, может быть, приручил ее, иначе она не выглядывала бы из щели так спокойно и равнодушно.