Нить курьера
Шрифт:
Наконец, кажется, все продумано и учтено. Согласована и одобрено. Пора действовать.
Кафе «Будапешт», где, судя по заявлению лейтенанта Кострова, Зарницкий постоянно завтракал с десяти до одиннадцати утра, мы с Ольгой начали посещать из осторожности вечером, с наступлением темноты.
В кафе было душно и тесно. Гремел оркестр. Подвыпившая публика главным образом танцевала. Многие женщины и мужчины вели себя настолько вульгарно, что на них противно было смотреть. Однако я сдерживался.
За стойкой буфета стояло несколько девушек. Они
В последующие дни наведывались в «Будапешт» до наступления темноты, что избавляло от неприятного зрелища разгула и создавало условия для непосредственного знакомства с девушками, работающими в кафе. В дневное время они обслуживали посетителей.
Наиболее внимательной и любезной к нам была молодая, черноволосая, довольно привлекательная по внешности австрийка, по имени Инга. Ее лицо показалось мне знакомым. Она каждый раз сразу же подходила к нашему столику и подавала меню. Мы брали кушанья, немного напитков, были друг к другу очень внимательны, даже нежны, и это ее, по- видимому, подкупало.
Вскоре после знакомства с Ингой, я пришел в кафе «Будапешт» около десяти утра один, хмурый, расстроенный.
Подбежавшая Инга сразу заметила перемену.
— Где же фрау? — спросила она.
— Поругались, — сказал, я с грустью, — а как крепко дружили…
Инга озабоченно покачала головой. С того дня она усилила ко мне внимание и считала меня в кафе своим клиентом.
Зарницкого я увидел на следующей неделе, как только он появился в кафе.
Я сразу узнал его, хотя на его голове и не было белой повязки.
Резко толкнув дверь, он почти вбежал в помещение и, послав рукой приветствие девушкам за стойкой, сел в уголке между окном, и входной дверью.
К его столику подошла Инга.
— Как дела, художник? — весело спросила она.
В ответ он приподнял руку и щелкнул пальцами, что, по-видимому, означало — «отлично».
Подав ему кофе и пригладив рукой его волосы, она присела к столу. Между ними завязалась беседа.
Наблюдая за ним, я пришел к выводу, что он был пьян. Выпив кофе, он сразу же удалился…
Поселившись, как это и было условлено, в военном городке в Вене, в одной квартире с капитаном авиации Ковальчуком, я не только сам «заразился» коллекционированием картин, но вовлек в это занятие и своего молодого друга.
В результате наша небольшая квартира постепенно наводнялась недорогими натюрмортами и, к моему ужасу, превращалась в миниатюрную картинную галерею.
Как и следовало ожидать, весть о нашей «болезни» быстро расползлась по всему городку.
Теперь я надеялся, что при появлении продавщицы картин жильцы городка препроводят ее к нам и мы сумеем с ней хорошо познакомиться. — А она, в свою очередь, посетив нашу квартиру, получив убедительное доказательство того, что мы, действительно, интересуемся картинами.
Дальнейшие события не
Однажды, вернувшись домой после работы, я столкнулся с продавщицей картин лицом к лицу в маленьком и узком коридорчике нашей квартиры.
Это была Инга!
Под рукой она держала сверток полотен. Рядом с ней стоял Ковальчук, смешной, растерянный и неуклюжий.
— Здравствуй, Инга, — воскликнул я, пожимая ей руку, — есть так хочется, нет ли у тебя котлет в сумочке?
— А я и не знала, что вы здесь живете, — улыбаясь, заговорила она. — Мне указали на ваш музей древностей, и я пришла пополнить его новыми экспонатами.
— Скажи, пожалуйста, мне ведь и в голову не приходило, что в тебе скрывается величайший в мире талант, после Гойя и Рембрандта.
— Что вы, рисует мой друг, я всего-навсего помогаю ему в гешефте.
— Показывай, показывай, — настоял я, возвращая ее в квартиру, — все великие люди являлись воплощением скромности.
Увидев на диване несколько натюрмортов, уже закупленных Ковальчуком, я постарался прийти к нему на помощь, рассеять его неловкое и все еще заметное волнение.
— О, да ты, как видно, уже разорила моего друга; у бедняжки, кажется, дрожат колени. Ведь ему не приходилось еще питаться плодами, изображенными на полотнах.
Подмигнув Инге, я подошел к буфету, достал бутылку вина, поставил ее на стол.
— Слава богу, у нас уцелела еще бутылка отличнейшего вина, и мы, конечно, разопьем ее за здоровье всех настоящих и будущих мастеров кисти.
Откупорив бутылку, я налил бокалы, и мы дружно выпили.
— У меня, Инга, есть для тебя выгодное предложение, — продолжал я. — Вот с этой фотографии моей матери надо нарисовать портрет маслом. Фотография быстро стареет и тускнеет, а портрет долговечен. И еще есть заказ…
Положив ногу на ногу, Инга деловито вытащила из сумки блокнотик с карандашом.
— Нарисовать место, где я чуть не утонул при ловле форели в бурной реке. Буду теперь молиться дереву, за корни которого удалось ухватиться и таким образом спастись. Не правда ли, капитан?
— Конечно, конечно, майор, — поддержал меня безучастный до сего времени Ковальчук, — сколько бы вы ни покупали картин, вам всегда будет недоставать еще одной, именно той, о которой вы говорите.
Инга вскинула голову. Черные ее глаза на меня смотрели сочувственно.
— Видите ли, я уже говорила, что рисую не я. Все это будет зависеть от художника. Но думаю, что в вашей коллекции картин будет и дерево, на которое вы хотите молиться.
— Но чтобы это было не разорительно, — выдвинул новое условие Ковальчук, улыбаясь, грозя ей пальцем.
Инга достала из сумки помаду, легко провела ею по губам. Тронула пушком из серебряной, пудреницы нос и лоб, поправила волосы. Мельком взглянула в зеркало. Повернулась к Ковальчуку:
— Когда вы научитесь извлекать форели из нарисованного пруда и регулярно ими питаться, то никогда не придете к краху, — смеясь, сказала она.