Нить курьера
Шрифт:
Таким образом, для выяснения личности отца опять надо было устанавливать фамилии всех врачей, живших и работавших в Пфарверфене в 1934—35 годах.
Наконец, шпион указывал, что его отец «казнен в 1935 году за монархическую деятельность в числе трех других обвиняемых» в тюрьме Штайн на Дунае.
Отыскав Штайн на карте, я немного воспрянул духом. Штайн располагался рядом с городом Креме. Советская зона. Возможно, там сохранились архивы.
Сразу же возникают наброски плана: возглавить группу работников из числа офицеров военных
При поиске тюремного дела следует придать особое значение указанию «в числе трех» — это могло существенно облегчить розыск.
Итак, только работа в Штейне была наиболее доступной и могла принести желаемые плоды. Но сохранились ли архивы?
Тщательно продумав свой план и согласовав его с руководством, я подобрал себе помощников и переехал из Вены в комендатуру Кремса. Тюрьма находилась рядом — можно было начинать каторжный труд.
Два огромных подвала тюрьмы Штайн, забитые до отказа кипами дел на осужденных, иллюстрировали уровень «правосудия» при гитлеровском режиме…
Шли уже шестые сутки с тех пор, как я начал рыться в тюремных архивах, вчитываясь в фамилии осужденных, их профессии и там, где это было возможно, в мотивы их обвинения. Я наловчился просматривать в день до семисот дел.
Вся моя одежда пропиталась едкой бумажной пылью и приобрела оттенок мышиного цвета, но желаемого дела по обвинению трех монархистов из Пфарверфена, приговоренных к смертной казни в 1935 году, так и не попадалось.
Может быть, автор донесения погиб в машине и все труды по его розыску будут напрасны? Нет, то был старик, скорее всего американец, а этот — австриец средних лет: «Родился в 1918 году, в городе Пфарверфен».
Размышляя, я не замедлял темп работы, и вот наступил момент, когда передо мной осталась последняя кипа дел… Последняя слабая надежда. Я умышленно решил отвлечься.
Выйдя подышать свежим воздухом, наткнулся на тюремного дворника, сидевшего на корточках у своих нехитрых орудий труда, приставленных к высокой, поросшей мхом стене. Подойдя к нему, я молча предложил сигарету. Закурив он с наслаждением пустил дым.
— Ищете? — спросил он и с грустью добавил. — Не найдете. Половины не найдете того, что было. Все под землей, все сгнило.
— Где? — с трудом скрывая волнение, спросил я.
— Все сгнило, — повторил он, — в яме, — и он указал рукой в противоположный угол двора. — А остальное вывезено. Куда? — он неопределенно пожал плечами.
Я просмотрел оставшуюся пачку дел, результат был неутешительный, но теперь я уже не предавался унынию, знал, что завтра в моем распоряжении будут новые кипы дел, извлеченные из-под земли.
— Если не смог напасть на след преступника
Наутро, вызвав группу солдат, начал раскопки.
Персонал тюрьмы кучкой стоял в стороне, с любопытством наблюдая за нашей работой.
Уже была вырыта яма глубиною в полметра, когда, наконец, лопаты уперлись в мягкую, но неподатливую поверхность бумажной глыбы.
Гитлеровцы явно спешили, как попало бросая дела в яму. Видимо, они надеялись, что время уничтожит бумагу, превратит ее в труху. Но этого не случилось.
Увидев вытащенные из ямы дела, австрийские тюремщики удивленно переглянулись. Тихо обмениваясь мнениями, они нерешительно топтались на месте.
Не сдержав нахлынувшего возмущения, я со злостью прикрикнул:
— Ну-ка, помогайте, господа. Ведь это ваши соотечественники?
Они неохотно приблизились к яме и начали брезгливо очищать бумаги от налипшей на них земли. Работы оказалось больше, чем можно было ожидать. Только к вечеру второго дня она была закончена. Многие дела сгнили, их пришлось оставить на месте. Но зато другие, оказавшиеся в середине бумажной груды, сохранились. Мы перетащили их в подвал, и мои помощники приступили к сортировке.
К полуночи на моем столе появилась первая кипа дел, выкопанных из ямы. Натянув целлофановые перчатки, с трудом преодолевая усталость, я пододвинул к себе первое дело.
Вначале я думал, что обнаруженные в яме дела чем-либо отличаются от оставленных в подвале, но, по мере знакомства с ними, убеждался, что все они очень похожи друг на друга.
Десятый день трудился я в тюрьме Штайн. Просмотрел более пяти тысяч дел, но нужного так и не обнаружил. Слова дворника о том, что многие дела вывезены, не выходили у меня из головы.
«Неужели десять дней изнурительного труда пропадут даром? — с горечью думал я. — Все мои помощники трудятся, получая удовлетворение. Собран богатый материал. А у меня? Только едкая бумажная пыль во всех порах тела, усталость и назойливый зуд неуверенности и сомнений».
И все же, чем больше тревога нарастала в душе, тем с большим ожесточением листал я новые и новые кипы дел.
Наступили двенадцатые сутки. Теряя последнюю надежду, я взялся за разбор последней тощей пачки бумаг. Их отложили мои помощники, подсушили и частично реставрировали.
На одной из первых обложек, попавших в руки, мелькнула надпись: «Монархисты Пфарверфена». И в верхнем правом углу: «Казнены 12 октября 1935 года».
Наконец-то! Затаив дыхание, я закрыл глаза и перевернул обложку. Встал, открыл глаза, прошелся по комнате. Потом медленно приблизился к столу и склонился над открытой страницей.
Три фамилии, те самые три фамилии смотрели на меня сквозь грязь и плесень прогнившей страницы дела…
К шести часам утра передо мной, почти в готовом виде, красовалось все то, что так мучительно и упорно отыскивалось почти двенадцать ночей и дней.