Нить
Шрифт:
В июле, когда в школе объявляли результаты экзаменов, Теодориса постигло величайшее в жизни разочарование. Его оценки оказались даже хуже, чем в среднем по классу. Он прибежал домой и сразу же заперся в своей комнате.
С заднего двора, куда родители вышли подышать воздухом, они услышали рыдания. И сразу догадались, в чем дело.
– Он же такой умный мальчик и так старательно занимался, – потрясенно сказала Катерина. – Как они могли с ним так поступить?
– Боюсь, теперь они могут делать все, что захотят, –
Оба понимали, что результаты экзаменов Теодориса подделали и что причина тому – прошлое его отца. Это было обычным делом. Пятно, оставшееся на имени Димитрия после лагеря, теперь лежало и на детях. Димитрий понимал, что связь с левыми ему не забудут, и после возвращения с Йиароса смирился с тем, что доктором ему уже не бывать. Долгое время ему казалось, что на этом его наказание и закончится.
– Думаешь, и с Ольгой будет то же? – испуганно спросила Катерина.
Димитрий не знал, что ответить. Он чувствовал, как в груди поднимается негодование на тех, кто правит его страной.
Все знали, что при новом режиме полиция часто подправляет результаты экзаменов перед оглашением: детям «смутьянов» снижают баллы, а тем, у кого родители «благонамеренные», – завышают. Димитрий старался держаться по возможности в тени и с самого своего возвращения с острова не бывал ни на одном политическом собрании, но понимал, что его прошлое считается преступным и что это всегда будет отражаться на детях. Такой же дискриминации подвергались и сами университетские профессора – тех, кто был известен своими левыми взглядами, увольняли. Посты на кафедрах занимали те, кто готов был читать лекции о патриотизме и Национальной Революции.
– Если даже его и примут, – говорила Катерина, – какое он там получит образование? Всех толковых профессоров права уже уволили за их взгляды.
Они оба знали, что выход есть. Ольга предлагала оплатить его детям обучение в университете и легко могла себе позволить отправить их за границу. Это было предметом бесконечных дискуссий, и не раз у матери с сыном едва не доходило до ссоры.
– Я понимаю, почему ты не хочешь брать отцовские деньги, Димитрий, – говорила Ольга. – Но твоим детям нет никакого резона от них отказываться.
Ольга-младшая тем временем принесла из школы новые учебники, одобренные хунтой.
– Смотри, папа, – сказала она, показывая ему страничку введения. – «21 апреля офицеры перехватили инициативу и спасли страну от коммунистов, вновь пытавшихся ее погубить».
– Чепуха, – сказал Димитрий. – Полная чепуха.
Вечером, когда Димитрий с Катериной остались одни, Катерина поставила вопрос прямо:
– Какой смысл в таком образовании, когда им вдалбливают в голову всю эту ложь?
Димитрий понимал, к чему она ведет, и слушал ее в смущении.
– Ты сам не смог доучиться, но почему же не дать нашим детям
Он все молчал.
– А знаешь, что случилось у Ольги в классе на прошлой неделе?
Одна из Ольгиных подруг, Антула, рассказала в школе анекдот о полковниках. Другая девочка пересказала его своему отцу, как на грех государственному чиновнику, и на следующий же день Антулу исключили из школы.
– Да, знаю, – сказал Димитрий. – Возмутительно.
– Мы должны дать им шанс, даже если нам придется тяжело…
Катерина заметила грусть в глазах мужа. Как и она сама, Димитрий любил детей всем сердцем, но это только укрепляло Катеринину убежденность, что им нужно уехать из Салоников.
– Я знаю, что ты права, – сказал Димитрий, глядя на жену, – но все бы на свете отдал, чтобы они остались здесь.
Через несколько дней премьер-министр Георгиос Пападопулос приехал в их город и произнес речь в университете. У Димитрия с Катериной в магазине было радио, и они включили его, чтобы послушать новости.
«Университет должен стать церковью, направляющей духовный рост нации. Преподаватели обязаны вести нацию за собой, и моральное состояние снова должно стать главной заботой, основой человеческой жизни. Нам необходимо вернуться к менталитету, не допускающему нарушения моральных и социальных норм».
– Не могу слушать! – крикнул Димитрий. – Невыносимая пропагандистская чушь!
– Тсс, Димитрий!
Катерина покрутила ручку настройки радиоприемника, чтобы переключиться на другую частоту. Кто знает, каких взглядов придерживаются посетители, – высказываться против режима просто опасно.
Теперь из динамиков гремели бесконечные военные марши.
– Может, совсем выключить, Катерина? По мне, тишина и то лучше.
Иногда Димитрий вспоминал их вечера с Элиасом, когда они вместе слушали ребетику, и его охватывала ностальгия. Его огорчало, что столько песен теперь запрещено. Его дети не могут слушать певцов, каких хотят, читать новости, какие им следовало бы читать. Пьесы, стихи, проза – все это подвергалось цензуре, а теперь, по словам Пападопулоса, еще и мысли будут контролировать. Деспотический режим.
В половине десятого, закрыв магазин, они молча вернулись на улицу Ирини. Теодорис с Ольгой сидели у себя в комнатах, а Катерина пошла в кухню готовить ужин для всех. Димитрий вошел следом и сел за стол. Стал смотреть, как она в глубокой задумчивости режет хлеб.
– Катерина, – сказал он наконец. – Я знаю, ты права. Мы еще можем вытерпеть такое ограничение свободы, но для детей здесь нет будущего. Мы должны их отпустить.
– Ты серьезно, Димитрий?
– Да. Это было эгоистично с моей стороны. У мамы много денег, так почему бы детям и не поехать в университеты за границу. И она права: моя ненависть к отцу не должна их касаться.