Нить
Шрифт:
На улице Ирини такой же теплый прием часто ждал и Катерину. Евгения, проработав целый день на фабрике, возвращалась домой к своему станку и бралась за челнок. Когда Катерина появлялась в дверях, Евгения всегда встречала ее. Тут же загорался язычок газа под туркой, и дом наполнялся ароматом кофе. Ужин готовили позже. Пока еще оставался целый час дневного света, им обеим не хотелось его упускать – при масляной лампе глаза устают. Каждая секунда, пока солнце еще не село, была дорога.
Иногда, пока пили кофе, Катерина
Однажды Евгения получила письмо от Марии. Та спрашивала, не хочет ли мама переехать жить к ним, в Трикалу. София жила в каком-нибудь километре от них, в ближайшей деревне.
– Я уже один раз в своей жизни переезжала, – сказала Евгения. – Хватит с меня… Хотя я, конечно, очень скучаю по близнецам.
– Конечно скучаешь! – поддержала Катерина.
– Тяжело, когда людей вот так разбрасывает в разные стороны, правда?
– Да-да! Конечно, разлука – это тяжело.
Грустная ирония, скрывавшаяся в этих словах, дошла до них обеих одновременно. Евгения обернулась к Катерине и посмотрела ей в лицо:
– Прости. Я не подумала… – В молчании Евгения снова взялась за свой ковер, а Катерина раскрыла шкатулку для рукоделия и достала кофточку, на которой как раз вышивала кайму. – Нет, правда, я не хотела…
– Да ничего, Евгения, – сказала Катерина. – Иногда целые месяцы проходят, пока я вспомню, что совсем не думаю о маме. – Катерина отложила свое шитье и наклонилась вперед. Евгения увидела, что глаза у нее блестят. – Это странное чувство. В душе я понимаю, что у меня что-то отняли. Но уже не могу толком понять, что именно. Что-то? Кого-то? Даже не знаю, как сказать… – Она пыталась выразить словами то, что выразить было почти невозможно, и по лицу ее текли слезы. – А вот здесь… – Евгения протянула Катерине платок, и девушка вытерла глаза. – Здесь… Евгения, ты ведь понимаешь, о чем я?
– Да, конечно понимаю, любовь моя. Это наш дом, правда? Я чувствую то же самое.
Катерина боролась с собой. Она ощущала себя и верной, и предательницей одновременно.
– Салоники теперь моя родина, – сказала она.
– Я чувствую то же, что и ты, – согласилась Евгения, – и никуда уезжать не собираюсь.
Письма Зении к дочери стали приходить не так регулярно. Она уже не скрывала от Катерины, как тяжело ей живется с мужем, и откровенно писала, что самой Катерине лучше остаться в Салониках. В последнем письме она описывала сложный состав семьи, обитавшей в их доме. Теперь там поселились еще и мужья двух ее падчериц и их вдовые матери. Одна уборная на двенадцать человек. Живут они убого. Работает одна Зения.
В конце концов Катерина перестала бороться с угрызениями совести, и разлука ощущалась теперь по-другому. Вместе с новым чувством потери появилось и новое чувство дома. По устоявшейся привычке Катерина незаметно для себя поглаживала левую руку. Шрам за эти годы не исчез.
Несколько минут они сидели в тишине, потом Евгения прервала
– Уже трудно становится вспомнить те места, где мы когда-то жили. Люди до сих пор о них говорят, но для нас это уже прошлое, верно? А Салоники так хорошо нас приняли.
– Хорошо, – эхом отозвалась Катерина. – Я уже мало что помню, но, кажется, нас тут встретили с радостью?
Евгения запрокинула голову и рассмеялась. Катерина никогда не видела ее такой. Женщина раскачивалась от смеха взад-вперед, почти не в силах говорить.
– Да, моя хорошая, с радостью. Но не все, не забывай об этом. А многие и вовсе совсем с другим столкнулись. Но вот тут, на улице Ирини… Тут нас встретили хорошо! – Евгения улыбнулась при этом воспоминании.
– Я помню, как мы первый раз пришли в этот дом, – сказала Катерина. – На нас все таращились на улице.
– Да, но все они были такие добрые. Морено приносили нам еду и одежду. Я все не могла сообразить, откуда у них взялись платья для девочек, если у самих только сыновья. Теперь-то я думаю, должно быть, кирия Морено сшила их специально для вас. Раньше мне и в голову не приходило… А Павлина приносила мед и овощи. Ты же помнишь, как Ольга с Димитрием жили здесь, пока их дом перестраивали?
– Да, конечно.
– И я готова поспорить, Ольге Комнинос здесь гораздо счастливее жилось, чем там сейчас.
– Я слышала, кирия Морено говорила, что она не выходила из дома с тех пор, как уехала с улицы Ирини. Но, наверное, она преувеличивает?
– Кто знает? – пожала плечами Евгения. – Но зачем-то же ей шьют все эти модные платья у вас в мастерской? Не для того же, чтобы в шкафу висели?
– Элиас говорит, кирия Комнинос их только дома и надевает. Когда к ним всякие важные люди приходят на обед.
– Никто не знает, что творится за закрытыми дверями в этих огромных домах, и мы никогда не узнаем.
Катерина улыбнулась на это. На тех улицах, где дома были маленькими, двери почти никогда не закрывались, а если и закрывались, их легко было открыть одним толчком. В особняке на улице Ники могло происходить что угодно. Об этом знали только сами хозяева. Катерина не забыла тот день, когда пришла туда, и представляла себе, как Ольга сидит одна в своей гостиной с высоким потолком, с искусной работы наличниками и карнизами. Весь их дом на улице Ирини свободно поместился бы в прихожей Комниносов.
Две женщины продолжали беседу в темноте. Катеринина вышивка осталась неоконченной, челнок станка не двигался.
Теперь они если и роняли слезы, так только от смеха.
Несколько раз за последние месяцы Катерина натыкалась на Димитрия, и у них вошло в привычку каждый раз заходить в один и тот же кондитерский магазинчик. Он был рядом с восхитительным галантерейным магазином, куда Катерина забегала каждую неделю с тех самых пор, как приехала в этот город. Они с кириосом Алатзасом, владельцем, остались крепкими друзьями, хотя ему уже не нужно было дарить ей ленточки для волос.