Шрифт:
Отшельнику с острова Патмос посвящается
Земля имеет оболочку; и эта оболочка поражена болезнями. Одна из этих болезней называется, например: «человек».
Фридрих Ницше, «Так говорил Заратустра»
Земля слишком уж долго была домом для умалишённых!..
Фридрих Ницше, «К генеалогии морали»
Будет война, голод, смерть, разрушения. Последние люди
Юрий Домбровский, «Факультет ненужных вещей»
Глава первая
День прошёл, а ты всё жив…
группа «Чёрный обелиск»
1.
Ядовито-жёлтое облако, вопреки всем законам природы, медленно наползало с северо-запада. Оно ползло против ветра, ползло ровно, уверенно, словно вдоль туго натянутой струны, притягиваемое невидимым магнитом. А внизу, по земле, ползла зловещая его тень, оставляя за собой прямой, как стрела, гигантский жёлтый след.
След был нешироким, метров сто в поперечнике, но как только облако проходило, он начинал расползаться, поражая землю своими жёлтыми метастазами – так расползается в небе инверсионный след от реактивного самолета. Там, в этой жёлтой зоне, прежние, привычные формы жизни мгновенно мутировали, трансформировались, превращались в жуткий уродливый гротеск, словно бы сошедший с картины иллюстратора фантастических романов о внеземных монстрах.
Жёлтая жизнь жадно цеплялась за планету, и остановить её неумолимую поступь не могло уже ничто.
2.
Приход к власти демократических сил мало что изменил в жизни города N-58. Сняли многокилометровые кумачовые лозунги, за одну ночь исчезли портреты партийных лидеров, красный флаг на здании горсовета сменился трёхцветным российским полотнищем. Но бюст Ленина на главной площади почему-то остался – слишком уж кощунственным показалось городским властям вот так сразу, за одну ночь, перечеркнуть прошлое. Пускай стоит, авось времена изменятся, осторожно думали городские головы – и бюст вождя мирового пролетариата остался незыблем.
Слишком многое связывает нас с прошлым, чтобы одним махом, в одночасье вырвать его из людских сердец. Человек инертен, и никакие новые веяния не приживаются по одному лишь росчерку пера – нужно время, и порой немалое.
Но была ещё одна причина, препятствовавшая крутому повороту в сознании горожан. Безымянный город с безликой аббревиатурой вместо названия относился к разряду закрытых и ни на одной карте, даже самой подробной, обозначен не был. Концентратором людских ресурсов являлся большой завод, а мозгом города считался некий исследовательский центр. Всё это скопом – и город, и завод, и центр – денно и нощно работало на оборонную промышленность, или «оборонку», как кратко именовали эту отрасль народного хозяйства сами горожане.
Как и во многих подобных городах бывшего Союза, жизнь N-58 определялась нуждами военных ведомств, а военные, как известно, всегда отличались
Потому и соседствовал рядом с трёхцветным российским флагом незыблемый гранитный Ильич – как символ старых, лучших времён в смутную эпоху перемен и развала былой мощной военной империи.
3.
В ту зиму Игорю исполнилось четырнадцать лет. Он был невысок ростом, бледен, худ, крепким здоровьем похвастаться не мог. Как, впрочем, и все его сверстники из N-58: повышенная детская заболеваемость была здесь обычным явлением.
Свою четырнадцатую зиму Игорь встретил там же, где и тринадцать предшествующих: в двухкомнатной квартирке, которую делил со своими родителями и из окон которой открывался тоскливый вид на грязную кирпичную стену котельной.
Все эти годы он провёл за бетонными стенами «пятьдесят восьмого» – если не считать, конечно, тех редких случаев, когда школьным автобусом их вывозили за город. Детям необходим свежий воздух, твердили умудрённые опытом педагоги и убелённые сединами врачи из городского госпиталя, и притихшую, посерьёзневшую ребятню везли на «природу».
Эти эпизодические выезды на «природу» чреваты были многими опасностями и походили скорее на высадку санитарного десанта в какой-нибудь забытый Богом тропический район, где свирепствовала по меньшей мере бубонная чума или холера – столь тщательно инструктировались дети накануне поездки и столь усердно готовились к этой операции сопровождавшие их взрослые.
На то были особые причины.
К бетонному периметру, оцепляющему город сплошным непроницаемым кольцом, вплотную подступал чахлый, вымирающий лесок, который в свою очередь обрамлял город вторым кольцом – узким, рваным, с проплешинами, просеками, чёрными стрелами асфальтовых дорог, расползающимися от глухих городских стен подобно щупальцам гигантского осьминога. Дальше, за лесополосой, до самого горизонта, тянулись лысые безжизненные холмы, перемежаемые грудами мусора, залежами отходов химических производств и отстойниками, парящими зловонным туманом и ядовитыми миазмами. И ни единой деревушки, ни одного населённого пункта в радиусе ста километров.
Вот в этот-то лесок и наведывался порой, не чаще двух-трёх раз в год, старенький школьный автобус, битком набитый бледной детворой. Здесь не слышно было насекомых, не пели птицы (их здесь просто не было), и даже лягушки не квакали тёплыми июньскими вечерами. Здесь не цвели цветы. Листья – там, где они ещё остались – и редкая трава были серо-стального цвета, толстый слой липкой пыли покрывал землю и мёртвые стволы деревьев – а таких здесь, в этом «саду Эдемском», было большинство. Мутные маслянистые лужи, подёрнутые жирной нефтяной плёнкой, не пересыхали даже в самые жаркие летние дни и никогда не замерзали зимой.