Шрифт:
Я подняла голову и поймала ноздрями поток ветра с реки. Воздух пах рассветом. Поднявшись с земли, я потянулась, разминая затекшие за ночь лапы, и потрусила по звериной тропе. Торопиться было некуда, солнце встанет через полчаса, этого времени хватит, чтобы добежать до избушки.
Перед поляной, на краю которой живу, я свернула с тропы и высокими прыжками помчалась по мокрой от росы траве. За верхушками сосен небо
Полотно было почти готово — прозрачная, как паутина, ткань призрачно мерцала в сиротливом луче солнца, просочившемся сквозь бычий пузырь окошка и испещренный россыпью крошечных беснующихся пылинок. Я растянула ткань на пальцах и посмотрела на свет сквозь нее — сложное переплетение нитей заставило меня замереть в восхищении. Оставалось доткать совсем немного, с полпальца. Я уверенно взялась за челнок и тихо, под нос замурлыкала Ткальную Песнь:
Беги сквозь пальцы, нитка, Соткись же, полотно — Смертельная накидка — На все века одно. Впитай ты блики солнца И нежный лунный свет, Пусть он ко мне вернется На ночь сквозь десять лет. Я соткала из жизни Очарованную сеть, Я собралась на тризну, Где правит миром смерть.Через три часа саван был закончен. Я бережно свернула его и положила на дно кожаной сумки из оленьей шкуры. Подумав, бросила туда же краюху хлеба и вышла из избушки. Лес молчал, залитый уже разгорячившимся солнцем, в воздухе не чувствовалось ни малейшей опасности. Я уверенно шагнула на тропинку и через секунду окунулась в чащу папоротника — я шла к ручью, чтобы перед дорогой вдоволь напиться его священной для меня воды. Босые ступни опять обрели чувствительность, подошвами ног я ощущала ковер хвои на тропинке, нежную влажность земли и легкое покалывание мелких камешков. Папоротники кончились, я погрузилась в лес. Звонкие стволы сосен млели под солнцем, наполняя воздух ароматом горячей смолы, ни единое дуновение ветра не тревожило гордые ветви, и только журчание уже близкого ручья нарушало сонную тишину леса.
Быстро спустившись по тропинке, ведущей через каменистый овражек к серебристым звонким струям, я наконец погрузила ноги в студеную воду. От холода тут же заломило кости, я задохнулась, но стерпела первый приступ боли, а когда он миновал, открыла мокрые от слез глаза и запела священную Песнь Ручья, чуть покачиваясь в такт и хмелея от дурманящих запахов летнего леса:
Ой, вода ты быстротечная! Мать твоя — земля великая, А отец твой — время вечное, Что играет солнца бликами. Ты мои омой же ноженьки, Дай им силы и терпения, Чтоб не стерла их дороженька! Дай глазам моим ты зрение, Дай ты слуху мне оленьего, И чутья мне дай звериного, Унеси с собой сомнения, Дай найти его, единого Нам врага — тебе и мне, сестра, Что не ждет меня который год, Не мечтает тихо у костра, Без меня спокойно ест и пьет.Окончив пение, я встала на колени в воду и умыла лицо, руки и шею обжигающе холодной водой, вдоволь напилась и вышла из воды. Поднявшись немного вверх по течению, нашла огромный пень, вросший в берег и покрытый клочьями серого мха, и взобралась
…Одиннадцать лет назад, в такой же летний день, я отдыхала на этом пне после ночи в чаще и пела. Внезапно слух мой уловил далекий хруст веток, а нюх подсказал, что к ручью через лес движется всадник. Я решила подождать смельчака, рискнувшего забраться в эти глухие места. Наконец он появился из-за прибрежных кустов, я прекратила песню и повернулась к нему лицом. Он был смугл, черноволос и невысок ростом, с яркими, как угли, черными глазами и красивыми сильными руками, твердо сжимавшими узду беснующейся лошади. А та выворачивала белки глаз, трясла красивой головой, била пушистым хвостом по бокам и затравленно храпела, грызя удила, с губ ее падали клочья розовой пены. Она была умнее человека и, учуяв зверя, в ужасе стремилась убежать. Но всадник попросил меня дать ему напиться. Я пожала плечами и, спрыгнув с пня, подошла к воде. Струи всегда прозрачной воды внезапно помутнели, трижды я зачерпывала воду, и трижды выплескивала ее себе под ноги. Наконец мне показалось, что вода стала чище, я набрала полную пригоршню и протянула ему сложенные лодочкой ладони. Он крепко ухватил меня за запястья, коснулся мокрых пальцев губами и посмотрел мне в глаза. Словно во сне, я увидела, что сейчас случится, так и произошло — он мгновенно, змеиным движением нагнулся, схватил меня в охапку, перебросил через седло и пустил обезумевшую лошадь вскачь.
Конечно, я могла бы все изменить, перекинувшись или просто соскочив с лошади. Но я ничего не хотела менять. В тот миг я осознала — этому человеку я останусь предана навсегда, до самой смерти, душой и телом, мыслями, желаниями, всей кровью и каждой частью сильного звериного существа. Он увез меня в город, в котором правил, поселил в светлой горнице со слюдяными окнами, золотистыми досками пола и узорчатыми ставнями, одел в шелка и атласы, обвешал жемчугами и самоцветами. Он назвал меня женой и проводил ночи в моей постели. Даже те ночи, когда жестокая луна превращала меня в чудовище.
Он приставил ко мне девку, имя которой я так и не сумела выучить и прозвала ее Хромушей. Она и правда хромала на правую ногу, была рябой и молчала всегда, так что я думала, что она немая. Она прислуживала мне безотказно — заплетала косу, ни разу не спросив, почему она седая, мыла меня в бане и стригла ногти, не интересуясь, почему они так быстро отрастают и хищно загибаются вниз. Она смотрела мне в глаза и не спрашивала, почему они ярко-желтого цвета и светятся в темноте. Я улыбалась ей иногда, и она отвечала мне тихой улыбкой, не пугаясь моих неестественно длинных, крепких и белых для человека клыков. Она спала за моей дверью и никогда не удивлялась, почему из горницы иногда вместо тихого смеха и неровного дыхания доносятся вой, рычание и глухое бормотание. В эти ночи мой князь обнимал меня крепко, до боли стискивая в руках, и боясь покалечить его, я сдерживала рвущуюся наружу дикую силу, но боль разрывала меня изнутри, ломала кости, грызла мышцы, и из сдавленного горла вырывался то взлай, то рык плененного зверя. Иногда, если луна стояла прямо перед окном, мне не удавалось совладать с собой, и тогда волчьи зубы впивались в плечи мужа, кусали ему руки и жилистую шею, а крепкие когти звериных лап полосовали спину. Но он терпел, обнимая меня все крепче, и зверь сдавался, понимая, что на эту ночь побежден.
Князь знал, кого привез из леса и назвал женой. Он дал мне имя — Мара, что в переводе с его языка означало «ночь», и терпел, потому что не мог иначе. Но и я была хорошей женой, любила его безмерно и каждую ночь встречала такими ласками, какие и не снились другим мужчинам. Я зализывала раны, мной же нанесенные, я терлась об него всем гибким телом и змеей обвивалась вокруг. Мои объятия были крепки, страсть неутолима и любовь безгранична. Так продолжалось много лун — я не умела сосчитать, сколько.
Но однажды ночью он не пришел. Я прождала его до рассвета, меряя комнату шагами и пугая мышей тихим рычаньем, а когда Хромуша вошла ко мне утром, едва не убила ее. Весь день я то сидела у очага, медленно раскачиваясь из стороны в сторону и бормоча что-то под нос, то вскакивала на ноги и ходила из угла в угол, словно зверь в клетке. Вторую ночь я опять провела одна, горящими глазами глядя на луну и борясь со слезами. А на третью ночь он открыл тихо скрипнувшую дверь моей горницы и ступил внутрь — усталый, с покрасневшими глазами, неузнаваемый и чужой. Пряча от меня лицо, сел за дубовый стол, ссутулившись и низко опустив голову. Забыв обо всем, я метнулась к нему, упала на колени к его ногам и тут же отшатнулась — в лицо мне кулаком ударил запах, удушливый, ненавистный запах другой женщины. Я зашипела и отползла от него, а он взглянул на мои дергающиеся губы и тихо позвал — Мара! Я молчала, а он протянул ко мне руку, и я как от удара отлетела в угол и забилась в него, ища спасения от этого запаха, наполнившего комнату, от которого ноздри мои разрывались, горло сжималось, а сердце отказывалось биться. Он убрал руку и заговорил одновременно печально и вызывающе: