Ночь всех мертвецов
Шрифт:
Сол Гурски вдохнул свой мир полной грудью и ощущая его всеми пятью чувствами.
«Я живой, – подумал он. – Я здесь. Вновь».
В задних отделах его мозга горел протосвет. Воспоминания о Юа, о силе, похожей на всевластие. Воспоминания о жизни, тянувшейся дольше, чем существование ее родной Вселенной. Планеты, солнца, силуэты. Вспышки, миги. Слишком тяжкий и драгоценный груз, чтобы уместиться в узелке этого крохотного мозга. Слишком яркий – разве можно жить с памятью о том, как ты был богом? Он поблекнет – уже блекнет. Все, что нужно удержать –
Он с ужасом осознал, что за ним наблюдает пара глаз. Элена сидела на самом краешке тени, которую отбрасывал костер, подтянув колени к подбородку, обхватив руками голени, глядя на него. У Сола было ощущение, что она уже давно не сводит с него глаз. И удивление, неловкость, испытываемые при мысли, что за тобой следят, угомонила его страсть и то, пока молодое, желание, которое Элена возбуждала в нем, и тающие воспоминания о древней, длившейся несколько вечностей любви.
«Дежа вю». Но в прошлый раз этого мига не было. Расхождения начались.
– Не спится? – спросила она.
– Очень странный сон приснился.
– Расскажи. – Их отношения были на той стадии, когда они выискивали в снах друг друга отблески своей любви.
– Мне приснилось, что наш мир погиб, – сказал Соломон Гурски. – Он погиб в лучах света, вроде тех, что исходят от кинопроектора. Эти лучи несли в себе образ мира и всех его составных частей. И мир был создан вновь, точно так же, как и раньше.
Стоило ему произнести эти слова, как они стали истиной. Теперь та жизнь была сном. А эта жизнь, это тело, эти воспоминания превратились в нечто осязаемое, надежное.
– Вроде машины Типлера, – отозвалась Элена. – Это его идея, что энергию, высвобожденную Большим Всхлипом, можно использовать для создания голографической копии всей Вселенной. Наверное, когда нанотехнология достаточно разовьется, можно будет выстроить Вселенную заново, точную копию, атом к атому.
У Сола засосало под ложечкой. Не может быть, чтобы она знала. Нет, она не должна узнать.
– Что толку еще раз сооружать то же самое?
– Угу. – Элена прижалась щекой к коленке. – Вопрос в другом – это наш первый приход в мир или мы уже много раз побывали здесь и каждый раз что-то было чуть-чуть по-другому? Это первая Вселенная – или нам это только кажется?
Сол Гурски поглядел на угли, а потом на звезды.
– Индейское племя «проколотых носов» верит, что мир погиб на третий день существования, а мы живем в сновидениях его второй ночи.
Воспоминания, гаснущие, точно летние метеоры высоко над его головой, сказали Солу, что он уже однажды произнес эти слова, в их будущем, после своей первой смерти. Теперь он произнес их в надежде, что это будущее не состоится. Каждое различие, каждая крохотная деталь отпихивали эту Вселенную от той, в которой ему суждено потерять Элену.
Полосатый кусочек тектопластика в форме буквы «V», кувыркаясь, вечно падал в сторону Девы.
Моргнув,
– Что ты делаешь? – спросила Элена от костра. Их роман был совсем юн, но Сол помнил эту ее интонацию, нежно-вопросительную, по другой жизни.
– Смотрю на передачу. Что-то мне сегодня в ней не понравилось. Такое ощущение, будто что-то расшаталось.
– Ты раньше не говорил.
«Нет, – подумал Сол. – Я не знал. Еще не знал». Зубчатка переключателя ухмыльнулась ему в луче фонарика.
– Мы их здорово заездили. Я читал в одном веложурнале, что от этого бывает усталость металла. Колесико разламывается – и привет!
– На новеньких велосипедах за две тысячи баксов?
– На новеньких велосипедах за две тысячи баксов.
– И как ты собираешься это уладить в час ночи посреди пустыни Сонора?
Опять эта интонация «дуй-дуй отсюда». Еще секундочку, Элена. Еще одна мелочь, и все будет в порядке.
– Ну, что-то в ней чувствовалось не то. Я не хочу лезть в горы, пока не проверю ее в мастерской. Если там наверху передача полетит?
– И что же ты предлагаешь, перестраховщик ты мой?
– Мне не хотелось бы завтра подниматься на гору.
– Ну хорошо. Ладно. Идет.
– Может, двинем на запад, к побережью. Сейчас сезон китов. Я всегда мечтал их увидеть. И рыбные блюда там очень вкусные. И есть одна кантина, где готовят пятьдесят разных кушаний из игуаны.
– Киты… Игуаны. Отлично. Все, что пожелаешь. А теперь, раз уж ты совсем проснулся, шевели задницей, Сол Гурски! Дуй сюда, мигом!
Она встала, и Сол увидел и почуял, что именно она скрывала, сидя в такой позе. На ней не было ничего, кроме обрезанной над пупком майки с буковками МТБ. Спасена, подумал он, схватил ее в охапку и со смехом и визгом повалил на надувной матрас. Не успев додумать мысль о спасении, он забыл ее, забыл всех Элен, которых теперь не будет: заговорщицу, остриженную под ноль партизанку, четверорукую космическую ангелицу. Забыл напрочь. Звезды описывали предписанные им дуги. Мотыльки и летучие мыши кактусовых зарослей парили в сладком темном воздухе, и в глазах зверей, которые охотились на эту порхающую мелочь, сверкали отблески костра.
На рассвете, когда цветы кактуса закрылись, Сол и Элена все еще смеялись и потирали бока, а также прочие утомленные части тела. Они съели завтрак и свернули свои скромные пожитки. Выбравшись из-за отрога горы, солнце застало их уже в седле. В пути. Они поехали по западному шоссе, оставив в стороне горы и спрятанный за ними поселок Реденсьон с его грузом воскрешенного горя. Они ехали по длинному шоссе, ведущему к самому; океану. Было солнечное бесконечно-безоблачное утро понедельника.