Ночь
Шрифт:
Чтобы как-то обозначить период, в который раньше было светло, а теперь – нет, люди даже изобрели название: «черный день».
И все бы ничего, если бы не было так холодно. Герда закончила свои дела в близлежащих кустах и вернулась ко мне, всем видом показывая, что она не против транспортироваться прямо в квартиру и потребить какое-то количество калорий.
Я домыл посуду в стремительно холодеющей воде, надрал лучины и вышел на балкон. Функционал стандартной трешки полностью изменился после блэкаута. Холодильник с внешним замком превратился в сейф для хранения цинка, ценных круп (скоро они окончательно превратятся в валюту, ими будут рассчитываться за возобновляемые виды пищи), крепкого алкоголя (у меня есть две трети бутылки настоящего Teacher’s),
Газовая плита производства фабрики «Гефест» стала рабочим столиком: на ее капитальной стальной крышке, под которой скрываются горелки, удобно дробить кости для Герды (когда получается купить настоящего мяса) и колоть щепки для балконного костра. Газ же все еще подается в перекрытую над плитой трубу.
Многие вольные граждане муниципалии Грушевка закладывают окна своих квартир кирпичом, окончательно превращая квадратные метры в пещеру. Смысл в этом есть, поскольку все равно никакого света через стекла не поступает и никогда не поступит, а кирпич лучше сберегает тепло, позволяет сохраняться температуре, которую отдают батареи и само человеческое тело. Но мне нравятся очертания далеких тополей на фоне перламутрово-медного неба. Мне нравится остроконечный лист клена, который я вижу, когда открываю глаза.
Я вышел на балкон, раскрыл стеклянные рамы и напихал щепок в трубу самовара. Давным-давно, в далекой-далекой галактике, я купил эту квартиру на деньги, полученные за выполнение одного особо жирного заказа. Седовласый бывший владелец ее напоминал Марка Шагала, своевременно решившего забросить живопись, остаться в СССР и переквалифицироваться в научно-технического интеллигента. Балкон был его тайным садом: старательно обшитый вагоночкой, застекленный; латунные шпингалетики, жестяной щиток от дождя, медные головки гвоздиков, которыми набит узор «змейка». Самодельный шезлонг с поручнями, отполированными локтями за десятилетия чтения «Дружбы народов».
Я почти плакал, когда отдирал вагоночку, потому что разводить костер вблизи деревянных поверхностей было огнеопасно. А как невыносимо было жечь шезлонг! Сейчас на балконе осталось только самое необходимое: самовар с медалями, пять литров, закипает быстрее, чем успевают замерзнуть пальцы на ногах. Луженный в одном месте. Такой же без трещин стоил бы в десять раз дороже. Стиральная машина в качестве столика. Микроволновка-электрогриль, на ней я, бывает, сижу, когда не боюсь отморозить зад.
В центре на цельнометаллическом диске, снятом с колеса «БМВ» под окном, – место для костерка. Диск стоил мне два цинка, включая хлопоты самого хозяина «БМВ», который с энтузиазмом его доставил. Непосредственно на бетоне разводить костер не рекомендую: огонь может расплавить металлическую арматуру и балкон грохнется вместе с незадачливым пироманом.
Цокнуло кресало, задымились щепки. Сейчас будет завтрак. Ну как завтрак. «Утром» я обычно выпиваю две кружки чая из одного пакетика «Принцесса Нури», с одним кусочком сахара. Если, конечно, нет перебоев с караванами и сахар доезжает до Грушевки. Одна принцесса Нури знает, из чего производят эту «Принцессу Нури». Рыночные торговцы клянутся, что напиток настоящий и поставляется с распределительного склада гипермаркета «Корона» в Соснах, который они аккуратненько грабят во славу всех цейлонских монархов. Насыщенный торфяной цвет, масляные пятна на поверхности и, главное, неуловимый привкус свекольных культур вызывают подозрение, что при производстве этой смеси «ассама» и «орандж пеко» ни одно чайное деревце не пострадало.
Когда самовар начинает бурчать, я кладу на него жестяночку с кормом для Герды. Найти еду для домашних животных не проблема на любой продуктовой ярмарке Грушевки, причем упаковки все сплошь настоящие, из тоненькой стали, с ключиком. Сегодняшние технологии угольного века не позволяют подделать такое. Причина, по которой нормального чая не найти, а корм для котиков – легко, очень простая. Только вы не говорите про нее Герде, хорошо? Дело в том, что всех домашних животных съели еще до того, как те успели съесть все запасы предназначенного для них корма. И то, что продается сейчас, покупается не собакам и котикам,
С жестянки на меня уставился роскошный белый кот. Глядя на него, я почему-то подумал про свою заячью шапку. Про ее засаленность и прожженность в двух местах. «Блеск и сияние здоровой шерсти», – обещал слоган на банке. Хотелось накормить этим кормом мою шапку, чтобы она стала элегантной и белоснежной, как кот на картинке. Герда нетерпеливо царапнула балконную дверь, мол, давай, мсье повар, заканчивай уже этот котиный вуайеризм! Собака и холодный корм в себя положит! Я до сих пор не понимаю, почему она с большей охотой набрасывается на кошачьи консервы, чем на сертифицированный временем и бывшим «Министерством сельского хозяйства» бывшей «Республики Беларусь» корм «Дружок». Если только собаке приятно символическое ущемление конкурентов (чем больше съем я, тем меньше достанется обладателям «блеска и сияния здоровой шерсти»).
Я заложил кубик сахара за щеку и с наслаждением хлебнул свекольной «Принцессы Нури». Кайф доставляла в первую очередь температура чая, во вторую – сладкий привкус во рту. Постоянный холод переносился бы всеми нами куда проще, если бы мы могли есть так же много, как когда-то, или хотя бы заваривать чай с помощью одного нажатия на кнопку чайника. Герда проглотила корм одним глотком, просто слизнув его со своей тарелки.
Завтрак окончен, пора отправляться на рынок. Я снял замок с сейфа, заглянул в бывший морозильник и с удовлетворением отметил, что цинком я обеспечен на долгие годы беззаботной жизни. Два полных лотка, верхний и средний. Вид нескольких тысяч металлических патрончиков, блеснувших в свете динамо-фонаря, оставил, как обычно, ощущение необъяснимого покоя. Цинк – это и еда, и свет, и относительное тепло, и безопасность Вольной муниципалии Грушевка. Пока есть цинк, меня отсюда не прогонят. Люблю время от времени отпирать свое хранилище и созерцать золотовалютные резервы, чтобы удостовериться в том, что не растаяли еще сокровища нашего королевства.
Наконец я достал три патрончика, проверил их на мультиметре и положил в карман. Пока хватит. Зажег налобник, захватил санки – сегодня они мне понадобятся, надо купить питьевой воды.
Герда нетерпеливо крутилась у выхода и припустила вниз по лестнице, как только я открыл дверь на лестничную клетку, по-прежнему пахнущую несвежей тряпкой.
Мой край родной. Грушевка. Лабиринт мурзатых пятиэтажек, между которыми натыканы замерзшие каштаны, неуклюжие вербы и высокие тополя. Когда дрова впервые подорожали в десять раз, деревья бросились пилить все, у кого в домашнем хозяйстве имелись бензопилы, ножовки, лобзики или хотя бы большие ножи. Но Бургомистр постановил выбрасывать за стену муниципалии любого, кто отломает хотя бы сухую ветку от любого зеленого насаждения. И после сожжения всей деревянной мебели, которую можно было отыскать в квартирах, подвалах и на барахолке, люди перешли на экспортную древесину. Иногда у торговцев углем и дровами попадаются действительно интересные вещи. Я когда-то приготовил прекрасный ужин на дубовой ножке от рояля, на котором когда-то играл белорусский предшественник Теслы, придумавший способ беспроводной передачи электроэнергии.
Отполированный лед тропинки поблескивал в свете фонаря, как слюда. Я знал каждый изгиб и неровность блестящей ледяной корки: вот тут стекло льда на тротуаре сморщилось, оголив щербатые плиты тротуара. Сразу на выходе из двора громоздился Хеопс – огромный снежный сугроб, оставшийся после трактора-уборщика, который сгреб сюда снег с нескольких дворов, когда трактора еще могли ездить и убирать. За Хеопсом располагалась огромная замерзшая лужа. В доисторические времена чья-то нога оставила в ней два выразительных следа. В ту пору, когда солнце еще вставало, утренние лучи растопили лед, покрывающий лужу, размягчили корочку на ее поверхности, после чего в воде кто-то увяз аж по щиколотку. А потом снова похолодало, и лужа замерзла навсегда. Человек, оставивший следы, состарится и умрет, а оттиски его ног, единственное свидетельство жизни, которая когда-то имела место, всегда будут тут, посреди вольной Грушевки, в вечном льде.